принять, — «участливо» продолжила Вивьен, видя ее бледность. — Но поверь, так будет лучше для всех. Не пытайся занять в его сердце место, которое тебе не принадлежит. Ты здесь для галочки. А я — для удовольствия. Запомни это, и мы поладим.

Аделаида выпрямилась во весь рост. Глаза ее горели ледяным огнем.

— Благодарю за «откровенность», мадам. Но я не интересуюсь устройством гарема моего будущего мужа. И если у него есть ко мне вопросы, он может задать их мне лично. А вам я советую не переоценивать свою значимость. Политические союзы, как и любовницы, имеют свойство заканчиваться.

Не дожидаясь ответа, она резко развернулась и ушла, не позволяя себе ни малейшей дрожи в спине. Ярость придавала ей сил. Но глубоко внутри, под слоем гнева, шевелилась жгучая, колющая боль. Боль, которую она ни за что не показала бы ни Вивьен, ни ему. Аделаида влетела в свои покои, захлопнув дверь с такой силой, что по стене пробежала трещина в изысканной лепнине. Она прислонилась к деревянной панели, словно ее ноги подкосились, и медленно сползла на пол, не в силах сдержать дрожь, пробивавшуюся сквозь броню гнева. Гнев испарился, оставив после себя лишь горький осадок унижения и щемящую, физическую боль под ложечкой. Слова Вивьен, ее сладкий, ядовитый голос, ее снисходительная улыбка — все это крутилось в голове, смешиваясь с образом Итана в саду.

«Он не любит менять обстановку». Значит, она, Аделаида, была всего лишь новой, нежеланной мебелью в его замке, в то время как настоящая хозяйка продолжала править бал в его постели. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью заглушить другую боль — тоски по дому. По отцу, который с таким облегчением выдал ее замуж; по старой, скрипучей лестнице в их родовом поместье; по запаху яблочного пирога, который пекла старая кухарка; по простому звуку своего имени, произнесенного без этого леденящего презрения или сладкой жалости. Здесь все было чужим: чужие стены, чужие лица, чужой муж... и его любовница. Слезы, наконец, хлынули, но даже они казались частью проклятия этого места. Они текли по ее лицу, но не приносили облегчения, а жгли кожу ледяной солью, будто сам воздух в этой комнате высасывал из них всё тепло и искренность.

Она позволила себе несколько минут тихих, яростных слез, а затем с силой вытерла их. Нет. Они не увидят ее сломленной. Если она — всего лишь пешка в его игре, то будет самой холодной и непредсказуемой пешкой на всей шахматной доске. В столовой он уже ждал ее. Итан восседал во главе длинного стола, и в свете канделябров его черты казались еще более отточенными и неприступными.

— Леди Аделаида, — произнес он, его серебряный взгляд сразу же уловил ее неестественную собранность. Он искал в ее глазах следы гнева, вызова, слез — всего, что он видел в них ранее. Но нашел лишь лед.

— Милорд, — она сделала безупречный, формальный реверанс и заняла свое место, не глядя на него.

Натянутая тишина повисла между ними, нарушаемая лишь звонком приборов. Он попытался завести разговор.

— Вы сегодня напоминаете прекрасную статую, леди Аделаида. Холодную, идеальную и безмолвную. Неужели мое общество настолько оледенило ваш язык?

— О, простите, милорд. Я просто стараюсь соответствовать общему антуражу. Ваш замок научил меня ценить... тишину.

— Тишина бывает разной. Ваша - звенящая. В ней слышны отголоски невысказанных мыслей. И они, признаюсь, звучат куда интереснее светской беседы.

— Как польстило бы мне ваше признание, если бы я искала вашего одобрения. Но, увы, я всего лишь стараюсь не нарушать гармонию этого места. Вы же цените, когда все ведут себя предсказуемо и знают свое место, не так ли?

— Предсказуемость — удел скучных людей. А вы, к моему удивлению, оказались совсем не скучны. Эта новая маска... она вам почти идет. Но глаза выдают вас. В них все те же бури.

— Вы ошибаетесь. Бури утихают, когда понимаешь тщетность борьбы с неподвижными скалами. Я просто приняла рельеф местности.

— Не верю. Скалы тоже могут сдвинуться с места. Под давлением. Или под влиянием... тепла. Мне вдруг стало интересно, что потребуется, чтобы растопить этот конкретный лед.

Она встречает его взгляд, и на мгновение в ее ледяной маске появляется трещина, обнажая стальной блеск насмешки.

— Возможно, вам стоит обратиться к другим источникам тепла, милорд. Уверена, в вашем распоряжении их достаточно. А я не намерена тратить энергию впустую.

Она встает, ее темное платье шуршит по каменному полу.

— Если вы разрешите, я удалюсь. Полагаю, у вас есть куда более... увлекательные способы провести вечер.

* * *

Итан

Не дожидаясь ответа, она развернулась и ушла, оставляя его за столом в одиночестве. Но на этот раз в воздухе витает не просто напряжение — в нем есть едва уловимый заряда вызова, который заставляет его пальцы снова сомкнуться вокруг бокала. Игру в молчаливое пренебрежение она только что обратила в искусство, и он, против своей воли, был восхищен. Дверь закрылась за ней с мягким, но окончательным щелчком, который прозвучал в тишине столовой громче любого хлопка.

Итан остался сидеть во главе стола, в опустевшей комнате, где свечи теперь отбрасывали не элегантные, а тревожные и удлиненные тени. Его пальцы все еще сжимали ножку хрустального бокала. Он посмотрел на свое отражение в темном вине — искаженное, размытое.

«...другие источники тепла». Эта фраза висела в воздухе, ядовитая и точная, как удар шпагой. Она не кричала, не упрекала его в лицо в стиле покинутой жены. Нет. Она вплела свое знание о Вивьен в разговор с таким изящным презрением, что он, мастер словесных дуэлей, был на мгновение обезоружен. Он резко поднялся с кресла, отбросив его назад с глухим стуком. Тишина, которую он якобы так ценил, внезапно давила на уши. Он подошел к камину, где догорали поленья, и почувствовал исходящий от огня жар. Растопить лед. Слова, брошенные им в порыве, теперь обрели зловещий вес. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, лишенной всякой теплоты.

Охота. Да, это была охота. Но не на сердце — этот орган он умел забирать быстро и эффективно. Это была охота на душу, на ум, на ту самую непокорную искру, что делала ее не очередной покорной невестой, а... Аделаидой. Он смотрел, как язык пламени пожирает очередное полено, и думал о ее глазах — двух озерах изо льда, в глубине которых бушевали обещанные им бури. Она