у повара. Всё же некрасиво вот так нагло врываться на чужую кухню и отбирать то, что у них там осталось.

В тот момент Макс вопросительно изогнул бровь, что выражало ещё больше эмоций, чем если б он со мной говорил. И всё же одно слово он из себя выдавил:

— Белославов…

* * *

Ночь в поезде — это отдельный вид пытки для нервов. Мерный, гипнотический стук колёс не убаюкивал, а отсчитывал километры до встречи с прошлым, которое я давно списал в утиль. После нашего утреннего кулинарного триумфа Макс снова превратился в каменную статую. Он не спал, просто сидел напротив с закрытыми глазами, как хищник в засаде, экономя энергию перед прыжком. Я тоже не спал. Смотрел в тёмное стекло, где в отражении мелькали наши фигуры, и думал. Думал о том, как одна простая сковородка крок-мадам сдвинула в его голове что-то важное. Волкодав начал меня уважать. А уважение — это та самая универсальная приправа, которая может сделать съедобным даже самое паршивое блюдо.

Я провалился в дремоту далеко за полночь. Сон был рваным и липким, как плохо приготовленный соус. Разбудил меня не звук. В вагоне всё так же мерно стучали колёса и похрапывал кто-то за стеной. Меня разбудило ощущение холодного сквозняка на коже и чужого, враждебного внимания. Я открыл глаза за мгновение до того, как всё началось

Дверь нашего купе вырвали с мясом. Не открыли, а именно выломали, и теперь она криво висела на одной петле, как сломанная челюсть. Макс уже стоял посреди тесного пространства. Он не сидел, не спал, он уже был на ногах, и в его руке чернел короткоствольный пистолет, ствол которого смотрел в темноту коридора. Он проснулся на долю секунды раньше меня. Профессионал, чтоб его.

На пороге, блокируя выход, стояли трое. Их фигуры едва угадывались в тусклом свете ночного светильника. Все в чёрной, облегающей одежде. Лица замотаны тёмной тканью, так что видны были только глаза — холодные и пустые. В руках они держали короткие клинки, лезвия которых тускло светились нездоровым, болотным светом. Я сразу понял, что это за магия. Парализующий яд, мгновенно обездвиживающий жертву при малейшем контакте. Эти ребята пришли не для светской беседы. И тут я заметил ещё кое-что. Тишина. Не обычная ночная тишина поезда, а плотная, вязкая и неестественная. Будто уши ватой заткнули. Они накинули на купе магический купол, отрезая нас от остального мира. Никто не придёт на помощь.

Двое бесшумными тенями метнулись к Максу. Начался короткий и яростный бой в замкнутом пространстве. Зрелище было похлеще любого кино. Макс двигался с нечеловеческой скоростью, его тело превратилось в размытое пятно. Он уходил от светящихся лезвий, нанося короткие, сокрушительные удары в уязвимые точки. Он был не обычным солдатом, а настоящей машиной для убийства.

Третий, очевидно, посчитал меня лёгкой добычей и бросился в мою сторону. Он был уверен, что с поваром, которого везут под конвоем, справиться проще простого. Один укол, и клиент готов. Но он не учёл одного простого факта. Моя кровь — это моя территория, и чужую магию я на ней не терплю.

Лезвие чиркнуло меня по предплечью. Я почувствовал лишь лёгкое жжение, будто на кожу брызнуло раскалённое масло со сковороды. Нападавший на долю секунды замер. В его глазах под прорезями маски я увидел удивление. Он не мог понять, почему я всё ещё стою на ногах. Почему его смертоносные чары, способные свалить быка, не сработали. Он смотрел на меня, как повар-недоучка смотрит на свернувшийся в комки соус, не в силах осознать причину своего провала.

Этой секунды мне с лихвой хватило. Профессиональная кухня учит не только шинковать лук. Она учит действовать в аду, когда вокруг тебя двадцать кипящих заказов, а официант орёт, что у него горит подача. Я выхватил из приоткрытой дорожной сумки то, с чем никогда не расставался — мой личный нож. Удар был коротким и точным, как укол шпагой. Я не метил в сердце или горло, это грязно и неэффективно. Я просто сделал то, что делаю на кухне каждый день — отделил мясо от кости. Лезвие легко прошло сквозь ткань и перерезало сухожилия на руке врага. Его отравленный клинок со звоном ударился о пол. А затем с размаха врезал ему по челюсти локтем снизу вверх. Глухой, сочный удар, аж зубы клацнули. Тело убийцы обмякло, как мешок с картошкой, и рухнуло мне под ноги.

Бой закончился так же внезапно, как и начался. Двое других нападавших уже лежали на полу, туго связанные ремнями от багажа. Макс прислонился к стене, тяжело дыша, из разбитой губы у него текла тонкая струйка крови. Он вытер её тыльной стороной ладони и посмотрел на меня. В его взгляде больше не было ни капли снисходительности. Там было что-то похожее на глубокое, настоящее уважение.

— Ты шеф-повар или чистильщик? — хрипло спросил он, сплюнув сгусток крови на пол.

Я спокойно присел на корточки и вытер лезвие ножа о штанину поверженного убийцы.

— Профессиональная кухня в час-пик — это та же война, Макс, — философски заметил я, поднимаясь. — Я просто привык разделывать другое мясо. И терпеть не могу, когда без спроса лезут на мою территорию с грязными ножами.

Остаток ночи мы провели без сна. Поочерёдно дежурили у выломанной двери, вслушиваясь в каждый шорох. Макс молчал, но это было уже другое молчание. Не молчание надзирателя, а молчание сослуживца, который внезапно понял, что его напарник — не беспомощная овца на заклание.

Охрана поезда была в шоке, когда к ним заявился побитый Макс. А уж как они суетились, таща связанных бандитов в другое купе — надо было видеть. Конечно, я волновался, что они могут сбежать. Уверен, охрану легко подкупить. Вот только я видел, как смотрел на них Макс, и знал, что его «корочка», которую он сунул под нос старшему, явно сделала свою дело, и бандиты никуда не денутся. По крайней мере, до того момента, как мы приедем в столицу.

Утром поезд, устало, медленно вполз под громадные стеклянные своды вокзала. За окном проплывала совершенно другая реальность. Имперская столица давила своим масштабом, властью и холодной, высокомерной красотой. По перрону сновали дамы в дорогих мехах и господа в костюмах, их багаж несли слуги. Вдоль путей, как статуи, стояли высокие, статные полицейские в красивой тёмно-синей форме с золотыми галунами. На секунду я почувствовал себя провинциалом, впервые попавшим в большой город. Но я быстро задавил это