окна, на нём недописанный этюд с видом на крыши. Картины на стенах. В углу контрабас в чехле.

Музыкант? Художник?

Я перевёл взгляд на мужчину. Лысый, невзрачный, в дешёвом сером пиджаке. Никак не тянул на творческую личность. Но квартира говорила о другом.

Потом вспомнил про амулет.

Заглянул под трюмо. Там, в пыли, валялся кожаный шнурок с тёмным металлическим кругляшом, поднял его.

Противно скрипнула дверь. Потом послышались неуверенные крадущиеся шаги. Двое.

— Господин инквизитор? — раздался дрожащий старческий голос. — Вы… вы живы?

В дверях стоял пожилой мужчина в стёганом халате, наверное, сосед, и консьерж. Оба смотрели на меня с ужасом.

— Жив, — ответил я. Голос сел, пришлось откашляться. — Слушайте сюда. Эту квартиру запереть и охранять как зеницу ока. Никого не впускать. Ничего не трогать. Если из вещей пропадёт хоть одна бумажка, поедете со мной в Гатчину давать показания. И поверьте, вам там не понравится.

Они закивали. Мелко, часто.

— Знаете его?

— Красин Виктор Степанович. Музыкант. В театре работает, в оркестре. Хороший человек. Тихий. Никогда никаких проблем… — ответил консьерж.

Я кивнул.

Музыкант. Хороший человек. Тихий.

Ну-ну…

Встал и закинул мужчину на плечо.

Консьерж дёрнулся было помочь, но я мотнул головой:

— Не надо. Сам.

Выходить через парадную не стал, там уже наверняка собралась толпа зевак. Консьерж показал чёрный ход, ведущий в Головинский переулок.

Тут же остановил первую попавшуюся машину и попросил отвезти на Фонтанку. Отсюда было минут пятнадцать быстрым шагом, авто доехало за семь.

Почему его отпустили?

Почему не изгнали демона?

Ведь Соколов же диагностировал, Филипенко проводил обряд. Гранд-мастер, легенда инквизиции, я его видел ночью в работе, как он мог ошибиться? Или всё же это не ошибка?

Ответов не было. Только вопросы, которые жгли изнутри.

Из дома я выкатил «Урал» с коляской. Редко пользовался им, предпочитал двухколёсные, но сейчас была нужна коляска. Усадил мужчину, пристегнул ремнями, чтобы не выпал на поворотах. Он по-прежнему спал, даже не шевелился.

Утренний трафик был уже плотным, люди спешили на работу, грузовики везли продукты. Я лавировал между ними, не снижая скорости.

Минут через двадцать мужчина зашевелился.

Я покосился на него. Открыл глаза и уставился прямо перед собой. Лицо было дурашливое, расслабленное, как у человека, которого разбудили, не дав досмотреть сон. А потом задержанный высунул язык, как собака в жару, и начал медленно мотать головой из стороны в сторону. Вправо. Влево. Вправо. Влево. Как метроном.

— Эй, — окликнул я. — Ты как?

Он не ответил. Только замычал что-то и засмеялся. Тихо, булькающе, как ребёнок, которому щекотно.

Холодок пробежал по спине.

Я послал тонкий ментальный щуп, насколько хватало восстановившейся магии. И провалился… Щуп сразу нашёл сознание — живое, тёплое, работающее. И я завис, ничего не понимая. Потому что там ничего не было. Никакого «внутри». Только рефлексы, голые и простые, как у червя: едет — хорошо, дует — хорошо, качается — хорошо.

Никаких мыслей. Это даже не чувства малыша, который тянется к маме, щурится на солнце и удивляется собственным пальцам. Здесь не было и этого. Только базовая схема существования: раздражитель — реакция. То, что остаётся от человека, если вычесть из него все человеческое.

Я убрал щуп и вжал газ.

Мужчина захохотал громче.

Гатчина встретила меня серым небом и мокрым асфальтом, каких-то пять минут назад здесь прошёл дождь, а ещё через десять опять будет светить солнце.

Я подкатил к крыльцу дежурки, заглушил мотор. Вытащил мужчину из коляски, он всё ещё улыбался, но теперь молча, смотрел по сторонам с детским любопытством. Охранник у входа кивнул и взял задержаного под локоть.

— В дежурку его.

Дежурный инквизитор оформил всё без лишних слов. Я решил подождать решения судьбы мужчины, прислонился к стене, прикрыл глаза. В голове гудело, внутри медленно, по капле, нарастало тепло — источник наполнялся.

Почувствовал, что он стал чуть больше, чем был до всех этих событий. Предельные нагрузки расширяли его, как и говорил Пётр. Жаль только, что цена за это расширение — такое состояние, когда не можешь даже пальцем пошевелить.

Через полчаса вошёл адъютант Софьи Михайловны. Сухой, подтянутый, в чёрном плаще с серебристыми нашивками высшего ранга. Подошёл ко мне, не взглянув на дежурного.

— Мастер Воронов, пройдёмте. И задержанного захватите.

Административное крыло.

Закрытый коридор.

Гвардейцы на входе.

Дверь с табличкой.

Адъютант указал мне на диван у стены:

— Присаживайтесь. Я доложу. Вас вызовут.

А сам взял под руки лысого и зашёл с ним в кабинет.

Я сел, откинул голову на спинку и закрыл глаза. Время тянулось. Минуты складывались в десятки, а те в час. Я не спал, а прислушивался к источнику, наблюдая, как он наполняется. Интересно, сколько ещё таких предельных нагрузок он выдержит? А потом перевалит на следующий, шестой уровень… или не перевалит, и я останусь на всю жизнь с пятым.

Через час с небольшим в коридоре послышались тяжёлые неторопливые шаги. Я открыл глаза.

Иван Иванович Филипенко.

Гранд-мастер шёл и даже не глядел в мою сторону. Лицо у него было серое, осунувшееся, под глазами залегли тени.

Маги жизни могут не спать сутками, подпитывая себя магией, но потом за это приходится платить. Похоже, сегодня наступил день расплаты у старого инквизитора.

Он поравнялся со мной и только тогда повернул голову. Взгляд тяжёлый. Ни слова. Просто посмотрел, задержался на секунду и отвернулся. Открыл дверь кабинета без стука и вошёл.

Я только успел кивнуть.

Ещё полчаса. Потом адъютант выглянул:

— Игорь Юрьевич, заходите.

Я поднялся. Вошёл.

Первое, что увидел — красный контур.

Он горел над лысым мужчиной, сидящим в кресле слева от стола. Горел ровно, ярко, уверенно. Демон никуда не делся. Он был здесь.

За столом сидела Софья Михайловна. Лицо каменное, глаза смотрят в упор, без единой эмоции. Справа от неё, в кресле для посетителей, сидел Филипенко. Руки сложены на коленях. Он смотрел в большие панорамные окна на серое гатчинское небо.

Пауза затягивалась.

— Садитесь, Воронов, — сказала Софья Михайловна.

Единственный свободный стул был у двери. Но я не двинулся к нему. Остался стоять посреди кабинета.

— Ну хорошо, — великая княжна чуть повела плечом. — Артефакт, который вы сняли с задержанного, где он?

Я достал медальон на кожаном шнурке. Протянул.

Софья Михайловна не взяла. Только мотнула головой:

— Посмотрите.

Размером с крупную монету, почти чёрного цвета. На аверсе узор из множества рун, настолько плотных и мелких, что разобрать отдельные знаки было невозможно без лупы. Линии переплетались, накладывались друг на друга, создавая рисунок, который при взгляде