…я была на том свете…

На каждой рубашке, приминая кружевные оборки в районе груди, лежало по крупному камню – как будто распоротые ночнушки грозились восстать из мертвых, чтобы отомстить той, что их изуродовала.

Эльза с трудом отвела взгляд от ночных рубашек и взглянула на натянутые на чесальную доску волосы. Никто их не удосужился вовремя обработать горячим паром, так что мицелий пророс слишком густо; из этой заготовки соткать уже ничего не удастся…

Игумен Кай вошел в жилище Ольги без стука. Подол его сутаны был измазан желтоватой пенистой слизью, а на руках виднелись свежие ожоги от кислоты.

– Мне сказали, здесь нужен служитель Церкви, – произнес он бесцветным голосом.

Кай был бледен, и даже веснушки у него на щеках казались обескровленными и выцветшими. Отсутствующее выражение лица как бы подчеркивало, что игумен явился сюда просто как функция – раз нужен служитель Церкви, вот вам служитель Церкви, – а душа его далеко. Никогда еще повитуха не видела, чтобы человек так убивался из-за скотины. Говорят, в отместку за своего павшего мура он просто так уморил личинку.

– Отпусти мне, пастырь, мои грехи, – прошелестела Ольга. – В прошлый раз, когда я умерла, священнослужителя при мне не было.

– В прошлый раз? – В унылых глазах игумена блеснуло любопытство.

– Да, шестнадцать лет назад я умерла грешницей и попала в ад. В этот раз я хочу умереть по-божески. Исповедаться и отойти ко Господу.

– Не следует богохульствовать на смертном одре, – равнодушно заметил Кай; искра интереса угасла. – Господь задумал так, что всякий человек умирает только раз в жизни. – Он повернулся к Эльзе: – Мне сказали, ее сознание прояснилось – но она все так же неадекватна. Человек, не отличающий реальность от бреда, не способен покаяться во грехах. Я прочту над ней отходную молитву, этого будет достаточно. Господь милостив, безумцев он принимает в свое лоно даже без покаяния.

– Я в полном сознании, – сообщила Ольга, прежде чем Эльза успела открыть рот. – И я хочу покаяться во грехах.

Из-за истощения голос ее звучал слабо, как шелест сухих растений, но, однако, в этом шелесте чувствовалась решимость и целеустремленность, какая бывает в ветре, предвещающем шторм. Взгляд Ольги, обычно расфокусированный, сейчас впивался в игумена требовательно и цепко.

– Шестнадцать лет назад я родила двойню, но послед родить никак не могла. Она… – Ольга слабо мотнула головой в сторону повитухи, – дала мне лекарство. Пошла кровь, много крови, но послед все равно не вышел. Тогда она взяла моих девочек и унесла к нашему тогдашнему пастырю, а меня оставила умирать.

Кай, нахмурившись, повернулся к повитухе:

– Ты говорила, что была при ней неотлучно, пока не вышел послед. А она утверждает, что ты ее бросила и ушла. Которая из вас врет?

Повитуха уставилась на одну из порванных ночнушек, придавленную камнем. На роженице Ольге в ту ночь была очень похожая. Может быть, эта самая… Ничего не стоило сейчас заявить игумену, что она, повитуха, сказала правду, а старуха на смертном одре – нет, даже не лжет, а просто путает реальность со своими бреднями и фантазиями. Слово Эльзы против слова безумной Ольги. Ноль доказательств. Но так явственно в этой каморке присутствовала еще одна свидетельница тех событий – сама смерть, как казалось повитухе, принявшая образ ночнушки, – что перед ее лицом соврать она не решилась:

– Я отходила. Нужно было решать с близняшками – у которой из них есть душа, а которую следует уничтожить. Да к тому же Ольга в ту ночь не одна ведь рожала. Это был самый пик родового сезона, я должна была принять других малышей. Не могла я бросить остальных рожениц ради одной, умиравшей от кровотечения. Все равно я ей ничем бы не помогла… Но потом я вернулась и застала Ольгу живой-здоровой, и при ней был послед с двумя пуповинами. Получается, клавиргоцепс в итоге сработал, плацента вышла.

– Нет, не так получается, – прошелестела Ольга. – Получается, я спустилась во ад и там умерла, а потом воскресла. Отпусти мне этот грех, пастырь. Я спустилась к демонам и прибегла к их помощи.

– Что за демоны? – спросил Кай.

Его голос звучал безлико, спокойно, как и полагалось голосу служителя Церкви в торжественный момент исповеди, но щеки и лоб покраснели, и в горячем этом лице, в напряженной позе Эльза уловила настороженный интерес – так застывает, встопорщив усики, мур, почуявший пахучий феромоновый след, ведущий к заветной цели.

– Сначала я думала, это ангел, – сказала Ольга. – Но это был демон, сын Сокрытого народа. Подросток с белокурыми локонами, заслонявшими лицо. Он сказал, что знает дорогу туда, где меня избавят от боли. Он помог мне взобраться верхом на мура, полностью накрытого попоной. Но я видела через прорези глаза мура – они были совсем как у человека. И еще мне показалось, что у него четыре ноги. Я думаю, этот мур был не мур, а конь.

– Кто? – изумился Кай.

– Конь-кит, чудовище со дна моря, посланник ада. Подросток управлял им как самым обычным муром. Мы быстро прискакали туда, где жил Сокрытый народ. Среди ночи у них под землей было светлее, чем днем, из-за сияния их адских светил. Там, в аду, я и умерла без отпущенья грехов.

– Ты помнишь, как умерла?

– Да. Они положили меня на стол, как будто готовились к торжественной трапезе, а я была их жертвенным муром. Я залила их чистый стол своей кровью, которая текла у меня между ног. Их было трое, одеты в белое, лица закрыты масками. Они обступили меня. Один разорвал у меня на животе ночную рубашку. Другой наклонился над моим животом, сжимая в руках острый нож с металлической рукоятью. А третий воткнул мне в руку отравленную иглу и накрыл мне лицо простыней, потому что я умерла. Тогда они вскрыли мой живот и вынули оттуда мою душу, а также послед, а потом зашили меня обратно.

– Не верьте ей, пастырь, – вклинилась Эльза. – Она сумасшедшая. Она бредит.

– Ты все это видела? – игнорируя повитуху, спросил Кай у Ольги; он снова сделался бледен, но его веснушки напоминали брызги засохшей крови. – Видела… вскрытие?

– Нет, я же умерла, как я могла это видеть, – сказала Ольга.

– Тогда с чего ты взяла, что они с тобой все это проделали?

– Так ведь потом они меня воскресили, а живот был разрезан и ниткой сшит.

Старуха закопошилась в своем коконе из тряпья и трясущимися руками оголила живот. От темного, ввалившегося пупка к лобку по морщинистой дряблой коже тянулся белесовато-розовый шрам, противоестественно гладкий, похожий