тени, осторожно пробираясь туда, где за живой изгородью угадывались очертания восточного крыла — оттуда, с другой стороны, был еще один вход. Меньший, для прислуги.

Она обогнула фонтан с мраморной нимфой — тот самый, старый, с разбитым лицом, — и замерла.

Вход в восточное крыло со стороны сада был открыт.

Тяжелая железная дверь, обитая кожей — стояла приоткрытой, и из щели пробивался тусклый свет. Алисия подошла ближе, прислушалась. Тишина. Только где-то внутри, далеко-далеко, скрипнула половица.

Она толкнула дверь и скользнула внутрь.

В узком коридоре пахло затхлостью, мышами и старой смазкой для петель. Алисия двинулась вперед, держась рукой за шершавую каменную стену.

На втором повороте она увидела свет.

Круглый зал с низким сводчатым потолком, когда-то бывший, наверное, кладовой. Посредине — грубый деревянный стол, на котором стоял масляный фонарь. И вокруг — люди в черных сутанах, с капюшонами, надвинутыми на лица. Монахи ордена Святого Климента.

Их было шестеро. А в центре, привязанный к стулу, с кляпом во рту, сидел Джейкоб.

— Джейкоб! — крик вырвался у нее раньше, чем она успела подумать.

Он повернул голову. Глаза его — серебристо-серые, даже в этом тусклом свете — расширились от ужаса. Он замычал сквозь кляп, рванулся, но веревки держали крепко.

— А вот и графиня, — раздался голос из темноты — сладкий, вкрадчивый, как патока.

Брат Морсини вышел из тени, и в свете фонаря его лицо — бледное, с острыми скулами и маленькими злыми глазами — казалось маской смерти. Он улыбался.

— Ну что же вы не пошли в лабиринт, — сказал он. — Вам там была приготовлена теплая встреча… Но вы слишком умны, чтобы попасться на такую примитивную приманку… Тем не менее, вы примчались к мужу. Женщина всегда остается женщиной.

— Что вам нужно? — спросила Алисия, чувствуя, как внутри все застывает от холода.

— Вы, — ответил Морсини.

Он сделал знак, и двое монахов шагнули к Алисии.

Она посмотрела на Джейкоба, в его глаза, полные отчаяния и любви, и улыбнулась.

— Я люблю тебя, — сказала она одними губами, и достала спрятанный в складках платья кинжал.

Он замычал, рванулся снова, опрокидывая стул.

И в этот момент тяжелый удар обрушился на затылок Алисии.

Мир взорвался болью и ослепительным белым светом — а потом погас.

ГЛАВА 40

Тем временем отец Бенедетто перерезал веревки, которыми Джейкоб был привязан к стулу, когда монахи оставили его одного. Пальцы дрожали, лезвие скользило по пеньке, но он успел — услышал шаги и скользнул в тень.

Джейкоб вскочил, схватил подсвечник и встретил первого монаха ударом в висок. Второй успел выхватить кинжал — Джейкоб перехватил руку, вывернул, ударил головой в переносицу. Третий побежал — но не к выходу, а в глубь подвала, туда, где в каменном мешке ждала Алисия.

Джейкоб рванул следом. В темноте он сбил монаха с ног, прижал коленом к полу и прошептал в самое ухо:

— Где она?

Тот указал дрожащей рукой на железную дверь в конце коридора…

...Алисия очнулась от жуткой головной боли. Осторожно, боясь выдать себя, она прислушалась, делая вид, что все еще без сознания. Вокруг царила тишина, она открыла глаза, и увидела камни — серые, грубо тесаные, покрытые паутиной трещин. Своды уходили вверх, теряясь в темноте, и где-то там, наверху, мерцал единственный факел, отбрасывая на стены чудовищные тени.

Она лежала на каменном алтаре.

Плоском, холодном, с выдолбленным желобом по краю — желобом, который вел к небольшому углублению в основании. Углубление было темным, почти черным, и Алисии не нужно было объяснять, для чего оно предназначено. Жертвенная кровь должна была по нему стекать в эту чашу. Она уже видела такой алтарь в своих видениях.

Алисия осторожно попыталась пошевелиться, но тело не слушалось. Руки и ноги были привязаны к алтарю толстыми кожаными ремнями — так крепко, что кожа на запястьях онемела. Она дернулась — ремни не поддались. Только железные пряжки звякнули о камень.

— Очнулись, душа моя? — голос раздался из темноты, мягкий, почти ласковый. — А я уж начал беспокоиться. Думал, брат Морсини перестарался.

Из тени выступил герцог Монфортский.

На нем была длинная черная мантия, расшитая серебряными символами — теми самыми, что она видела на стенах склепа в родовой крепости. Трезубцы, волны, перевернутые полумесяцы — письмена древнего культа, который ее предки когда-то принесли в этот мир. Мантия была распахнута, под ней виднелась белая рубашка, расстегнутая на груди, открывающая смуглую кожу и темную поросль волос.

— Скоро все изменится, — тихо произнес герцог. — Эта ночь положит начало новой эре. Король Филипп дряхл и немощен. Я возьму трон по праву силы. Кровь Вэнсов, пролитая здесь, в этом древнем склепе, дарует мне могущество, перед которым не устоит ни одна армия. Заговор созрел, оружие готово, мои люди уже в столице…

Он подошел к алтарю и остановился, глядя на нее сверху вниз. В свете факела его красивое, хищное лицо казалось высеченным из камня. Глаза горели нездоровым огнем.

— Ты даже не представляешь, как прекрасна, — сказал он, и голос его стал хриплым. — Лежишь здесь, такая беззащитная... Как произведение искусства... Как мечта...

Он медленно провел пальцем по ее щеке. Алисия почувствовала, как по спине побежали мурашки, а к горлу подступила тошнота.

— Не прикасайся ко мне, — сказала она, и голос ее прозвучал тверже, чем она ожидала.

— А если я хочу? — он наклонился ближе, и она почувствовала запах терпкого вина. — Если я имею на это право? Ты — моя. Ты всегда была моей. С того самого мгновения, как вошла в мой дом.

— Я не вещь, — Алисия дернулась, но ремни держали крепко. — И я никогда не была твоей.

— Ошибаешься, — прошептал он. — Все вы — всего лишь вещи... Просто одни вещи дороже других. А ты — самая дорогая. Самая редкая.

Он провел ладонью по ее руке — от запястья до плеча, медленно, смакуя каждое прикосновение. Пальцы его были горячими, почти обжигающими, и Алисия почувствовала, как покрывается гусиной кожей.

— Красивая вещь. Красивое тело, — сказал он, и