из седла. После уже я увидел то, что от него осталось… А пособить мне ему было никак. Сам бился с тремя и двоих зарубил. – Рассказчик замолчал, посмотрев на свои руки.

Все, и князья, и бояре, и воины терпеливо ждали продолжения. В воцарившейся тишине Артемий рассказал о том, как бой прекратился.

Эрзяне расступились, оставив вокруг остатков дружины заваленное телами пространство. На него, в окружении четырех воинов, на белом жеребце выехал уже не молодой человек в раззолоченной броне булгарской работы. Мечеслав взглянул на него и, не выпуская из руки меч, спросил, кого это еще принесло. Тогда пожилой назвался Пургасом. Он без обиняков предложил русичам сложить оружие, в противном случае суля скорую смерть.

Мечеслав ответил не сразу. Прежде окинул взглядом всех своих воинов. Тех оставалось ровно двенадцать. Многие были ранены, все очень утомлены и с трудом держались в седле. Шестеро и вовсе были пеши, в сече потеряв коней. Цел и невредим был только он сам.

Артемий оглянулся, в первый раз окинув взглядом собравшихся.

– Поганых же вокруг видимо-невидимо! Бросились бы разом – вмиг бы растерзали. – Он чему-то мрачно усмехнулся и устремил взгляд на своего князя, будто рассказывал только ему.

Пургас заявил, что крови уже пролилось немало, и больше ее лить он сегодня не хочет. Мечеслав готов был сражаться, но его воины… За то время пока он раздумывал, один из них, ослабев от ран, покачнулся и сел в кровавую кашу из снега и грязи. Остальные выглядели не намного лучше.

– Тогда воевода посмотрел на Пургаса и, не глядя на нас, велел сложить оружие. – В этом месте голос Артемия дрогнул, и он хрипло закончил: – Так мы сдались.

Мечеслав первым убрал меч в ножны и сошел из седла на землю. Главный инязор эрзян, явно оказывая почести родовитому пленнику, так же спешился и лично принял из рук воеводы пояс с оружием.

Отрок слушал и не понимал поступков отца. Боец, которому нет равных, сразил десяток врагов, не получил от них ни царапины и сдался тогда, когда мог еще драться. Вот Лютобор бы так не сделал. Он напал бы на Пургаса, свалил бы его, потом его дружинников, потом всех на своем пути и ускакал на верном Буяне или пал в бою, но в полон не попал бы. Он так задумался, что пропустил часть рассказа. Когда спохватился, Артемий уже говорил о том, как русичей, разоруженных и лишенных броней, по приказу Пургаса отвели в твердь. Их оставалось двадцать пять человек. К двенадцати сдавшимся, добавились те воины, которых врагу удалось скрутить и взять живыми во время боя. Шестеро из них были тяжко ранены. Всех вместе поместили в просторном срубе. Здесь были лежаки из соломы у стен, остывший каменный очаг и узкие волоковые оконца под крышей.

Мечеслав осмотревшись, сказал, что такие избы эрзяне ставят в своих твердях для окрестных сбегов, чтобы тем легче было пережидать очередной набег. А Артемий подумал, что такой сруб предназначался для проживания одной большой семьи. Двум с половиной десяткам людей в ней было тесно, да и лежаков на всех не хватало. Мечеслав велел уложить на них тяжко раненых, а всем остальным бросить жребий и отдыхать в свою очередь. Так и сделали.

– И что, из-за жребия не было споров? – Выгнул дугой черную бровь Ярослав Всеволодович. – Ведь там молодняк! Парни горячие…

Артемий, не глянув на него, тяжело вздохнул и пояснил, что пленные были так утомлены, что очень скоро даже те, кому не досталось постели, спали, приткнувшись к бревенчатым стенам. Бодрствовали только он и Мечеслав. Воевода постучал в дверь и крикнул, чтобы им принесли дров и огня для очага. В помещении было довольно холодно, и он боялся, что это плохо для раненых. Ему не ответили, хотя стражи стояли прямо за дверью. Артемий незадолго до этого слышал, как они обсуждали только что минувшую сечу, скорбели о павших и восхищались добычей. Столько хорошего оружия, коней и броней никогда раньше они не захватывали.

Вечером принесли большой котел горячей просяной болтушки и воду. Потом в избу вошел старый эрзянин в сопровождении воинов. Ни слова не говоря, он направился прямиком к тяжело раненым. Пленные удивились и забеспокоились. Но тут старший над эрзянскими воинами сказал, что этот человек волхв и великий знахарь. Услышав это, многие дружинники принялись роптать. Они говорили о том, как опасно доверять кудеснику, от которого добрым людям следует ожидать любых дьявольских козней. Мечеслав их успокоил. Он сказал, что эрзяне держат их ради выкупа. Поэтому и пекутся о пленных. А раз так, то вредить и пакостить им выгоды нет. Большая часть суздальцев с ним согласилась. Но тут кто-то спросил, не будет ли его душа осквернена гнусной волшбой. Ведь обращаться к колдовству для христианина страшный грех. Многие снова засомневались. Старик эрзянин, утомившись ожиданием, стал поглядывать на выход. Тогда Мечеслав встал перед своими людьми и пообещал, что он, как воевода, возьмет этот грех на свою душу.

Старый кудесник оказал помощь всем в ней нуждавшимся. Несмотря на это, шестеро раненых до утра не дожили. Их так и оставили у ворот тверди, которую эрзяне спешно покинули еще до полудня следующего дня. Они направились в стан Пургаса, чтобы соединиться со всем его войском. Пленных увели с собой.

– Вот так! – назидательно произнес Юрий Всеволодович и со значением посмотрел на младших родственников. – Легки на подъем! Как быстро собрались с детишками да бабами!

Ярослав невозмутимо пожал плечами. Остальные князья смущенно загудели что-то в свое оправдание. Артемий дождался, пока они умолкнут и сообщил, что женщин и детей в тверди он не видел.

– Не было там никого кроме воинов.

Князья и бояре загомонили, принявшись обсуждать эту новость. Всем стало интересно, куда, а главное, когда Пургас дел прорву людей. Сын великого князя Всеволод предположил, что это было сделано заблаговременно. Большинство бояр с ним согласилось. Но тогда получалось, что эрзяне заранее знали о том, что русичи найдут дорогу к тверди Овтая и предпримут на нее набег. Эта мысль, высказанная Всеволодом, повергла всех в недоумение.

– Но как же они прознали об этом? – воскликнул один из владимирских бояр. – Выходит, что им донесли?!

Такое Лютобору и слышать было странно. «Что бы кто-то из христиан предал своих поганым?! Мыслимо ли это?» Но судя по установившемуся в шатре тревожному молчанию, остальным эта мысль не казалась нелепой. Все больше удивляясь, отрок повернулся к дяде. Тот стоял, прикрыв ладонью глаза.

В это время у рассказчика принялись спрашивать, не