— Тебе больше тридцати, не так ли?

— Если еще один человек скажет это...

— Только не будь придурком, хорошо? Особенно с милой библиотекаршей. Она заслуживает большего. Если ты хочешь испортить кому-нибудь жизнь, обрати внимание на сотрудниц почты, окажи любезность. Знаешь, в последний раз, когда мне пришлось отправлять образец крови в Топику, они отказались в…

Но я так и не услышал, чем почтовое отделение разгневало моего сержанта, потому что мы поворачиваем за угол в кабинет, который они используют для лаборатории, и я вижу вспышку кофейно-коричневых волос, слышу переливающийся альт знакомого смеха и останавливаюсь. Прямо на месте.

Гутьеррес этого не замечает и идет прямо к одному из инструкторов академии, чтобы поговорить, и это хорошо. Потому что я не могу двигаться. Не могу думать. Не могу дышать.

Ливия здесь.

Ливии здесь не должно быть, и я понятия не имею, почему она здесь, но она, несомненно, здесь, в этой алколаборатории, в этой комнате, со мной и двенадцатью пьяными штатскими.

Здесь, играя в «Обострение» с парочкой добровольцев среднего возраста, рядом с ней пластиковый стаканчик с чем-то прозрачным и пузырящимся. Она выглядит великолепно в узких джинсах и толстовке Hamilton на размер больше, чем нужно, с вырезом на шее, обнажающим ярко-синюю линию бюстгальтера и элегантные съедобные изгибы ее плеч. Ее волосы собраны в небрежный узел, с завитками на шее и висках, и, черт возьми, даже одетая небрежно и просто, она все еще самая сексуальная женщина, которую я когда-либо видел. Она делает это без усилий. Может быть, что-то в ее коже, такое чистое и мягкое, или, может быть, это ее гигантские карие глаза. Может быть, дело в тонких чертах ее лица, высоких скул и сладком кончике подбородка. Или, может быть, дело в том, как она держится, ее плечи слегка изогнуты, но голова высоко поднята, как будто она защищается, но слишком горда, чтобы признать это.

Я хочу защитить ее.

Хочу смотреть, как эти плечи расслабляются, безоговорочная улыбка играет на губах, и чувствую прилив гордости за нее, когда вспоминаю, как она провела со мной прошлую ночь. Смелая, бесстрашная и храбрая. Брала то, что хотела. Доверяя мне. Доверив меня принять ее подарок и дорожить ею за то, что она подарила его.

Я наконец-то заслужил ее рот, поцелуй, о котором мечтал, и должен признаться, немного горжусь собой за это.

Ливия здесь, хотя я понятия не имею, почему, но теперь понимаю, почему она не писала. Когда я вижу ее, на сердце становится легче, поэтому с радостным предвкушением подхожу к ней и нежно дергаю за узел на ее голове.

— Ты часто зависаешь в этом баре? — шучу я.

Она поворачивается на звук моего голоса и на ощущение моей руки в ее волосах и встает. И на минуту думаю, что она собирается меня поцеловать еще раз, и я совсем не против. Технически это, возможно, противоречит той или иной политике, но добровольцы из алколабораторий почти всегда бывшие полицейские или родственники и друзья полицейских, и поэтому обычно присутствует некоторая неформальность.

Я усмехаюсь ей, а потом она рычит на меня. Типа... на самом деле рычит.

Не могу решить, чего хочу больше, схватить ее и поцеловать, словив рычание прямо из ее рта или бежать в укрытие, но меня лишают возможности сделать выбор.

Она делает шаг вперед и тычет мне в лицо пальцем. Я чувствую сильный запах алкоголя.

— Ты. Ты последний человек, которого я хочу видеть.

Я моргаю. Это было не то приветствие, на которое я надеялся. Легкая и воздушная вещь в моей груди тонет, и меня охватывает мучительный зуд беспокойства.

— Я… что-то пропустил? — Ломаю голову, пытаясь вспомнить, что могло бы пойти не так между нами вчера и сегодня, потому что в последний раз, когда мы были вместе, она была вялой и бескостной от потного, влажного экстаза.

Ну, не совсем без костей, если вы понимаете, о чем я.

Она прищуривается и смотрит на меня.

— Ты что-то упустил, Чейз, а я — нет.

— Я… — У меня нет идей. Понятия не имею, что происходит.

Я смотрю мимо нее на ее столик, где ее друзья по настольным играм отважно пытаются притвориться, что не наблюдают за нашей беседой. На самом деле, у меня такое ощущение, что остальная часть комнаты делает то же самое, хотя все по-прежнему занимаются своими делами — болтают, играют в карты и пьют. Новобранцев для проверки волонтеров еще не набрали, так что наша аудитория пока в основном пьяные. Это хорошо, потому что мне нужно разобраться в этом. Я не могу рассердить котенка; мысль о том, что она злится на меня, о том, что она не хочет быть рядом со мной, на самом деле ранит.

Это нормально, правда? Я имею в виду, что, вероятно, чувствовал бы то же самое по отношению к любой женщине, с которой пытался зачать ребенка.

— Эй! — говорит Ливия, тыкает пальцем мне в грудь и вырывает меня из мыслей. — Обрати на меня внимание!

А потом она снова ткнула меня в грудь, нахмурившись, с озадаченной морщинкой между бровями. Она толкает сильнее, ее палец прижимается к жесткой стене кевлара, который я ношу под своей униформой.

— Почему ты такой твердый? — жалуется она.

Я воздерживаюсь от очевидных шуток и отвечаю как можно более серьезно.

— Это бронежилет, детка. Он и должен быть прочным.

— Хочу, чтобы ты был мягким, — скулит она.

— Ну, — говорю я, — черт возьми.

На ее лице эпически надутые мягкие губы и длинные ресницы.

— Вокруг тебя нет ничего мягкого, куколка, — добавляю я, наклонившись.

Вдруг еще один палец тычет мне в грудь.

— Нет, — сердито отвечает она. — Тебе не стоит кокетничать со мной, только не сегодня. Не после того, что ты сделал.

Что я сделал? Я смотрю на ее лицо, пылающее негодованием, и это зудящее беспокойство становится все сильнее.

Но я заставляю себя сохранять спокойствие, оставаться непринужденным и веселым, потому что, если Ливия увидит, как сильно она меня скручивает, боюсь, я отпугну свою застенчивую девочку. Женщина, заставившая меня подписать контракт, гарантирующий, что я не буду слишком заботиться о ней.

Хорошо, Чейз. Непринужденно и весело. Ведите себя так, будто тебе все равно.

— Что я сделал? — спрашиваю я, наконец. Непринужденно и весело.

— Ты солгал, мистер