с пятном на лбу сдал на бойню из своих сугубо меркантильных соображений в миллиард марок «компенсации». И денег тех нет, как и пресловутого «золота партии», которое покойник Кручина спрятал на номерных счетах в швейцарских банках, за что его и выкинули из окна. Дальнейшие планы бывшего генсека КПСС и президента СССР требовали трех вещей: денег, денег и еще раз денег. Гонорары за рекламу пиццы-хат могли покрыть только карманные расходы этого премерзкого семейства.

Впрочем, а вот и геноссе Бергман, собрана и деловита как хирург перед операцией.

— Здравия желаю, товарищ Верховный Главнокомандующий, — приветствует она меня. — Я вас внимательно слушаю?

— В этом мире пришло время вплотную заняться германским вопросом, — сказал я. — В воздухе пахнет озоном, а потому требуется действовать на опережение. А тут вам и карты в руки. Месье Горбачева с его мадам я вам в охотничий ягдташ уже положил, теперь настала очередь его германских партнеров, как из числа капитулянтского руководства ныне покойной ГДР, так и герра Коля и его подельников. Торговля людьми для меня является тягчайшим преступлением, и в то же время нет никакого сомнения в том, что восточных немцев, в том числе и ваших товарищей, продали и купили оптом за миллиард западногерманских марок. Тьфу ты, мерзость! Однако, прежде всего следует заняться вашими товарищами, которые сейчас подвергаются преследованиям и томятся в заключении. Я имею в виду не только сотрудников Штази, но и функционеров социалистической партии, служащих народной полиции, армейских офицеров, чиновников и судей. Как мне тут подсказывают, таковых, попавших под огульные репрессии после поглощения восточных земель западногерманским государством, на местности имеется никак не меньше ста тысяч человек. Никто из них не должен быть забыт и оставлен в небрежении, всех следует подобрать, обогреть и определить к делу. Непосредственно вы будете работать в паре с товарищем Коброй, а я сам буду подключаться к процессу по мере необходимости.

Секунды три Бригитта Бергман сидела неподвижно, уставившись невидящим взглядом прямо мне в лицо. Потом она глубоко вздохнула и произнесла хриплым голосом:

— Я прекрасно помню тот наш первый разговор полтора года назад. Тогда ваши обещания отдать мне виновников крушения дела всей моей жизни казались моему уму чем-то далеким и несбыточным, хотя душой я чувствовала, что вы и в самом деле намерены так поступить. И даже когда ваша железная машина зажевала, как вы выразились, месье Горбачева с семейством, я думала, что этим все и ограничится и, разобравшись с делами своей ближайшей родни, вы пойдете дальше. И вот я слышу то, чего совсем не ожидала. Вы собираетесь не только покарать наших общих врагов, как и обещали, но и спасти моих униженных и брошенных всеми товарищей.

— А то вы, товарищ Бергман, меня плохо знаете? — спросил я. — Бросить союзников на произвол судьбы для меня просто немыслимо, поэтому сначала мы вытащим ваших товарищей из тюремных камер, а уже потом будем разбираться с тем, откуда там растут руки, откуда ноги и что со всем этим делать. Я обещал с процентами вернуть обратно все, что разбазарил Горбачев, и я этого добьюсь. Вот только республики, федеративной или демократической, в Германии более не будет никогда. Протекторат или там наместничество, по моему мнению, для немцев будут лучшим решением, чем любой коллегиально-партийный орган управления.

— Вы хотите включить местную Германию в состав своей Империи? — спросила товарищ Бергман.

— Пока это временное решение, до полной стабилизации ситуации в этом мире, — заверил я. — Ну а потом все будет так как решит немецкий народ. Я уже не раз объединял Германию с востока на запад и в этот раз все будет точно так же, только со Второй империей вместо Советского Союза.

— Да, а как же Балканский вопрос? — спросила моя собеседница. — Не стоит ли сперва закончить одно дело, прежде чем браться за следующее?

— Балканы я выделил в отдельное направление и поручил это дело товарищу Антоновой, — ответил я. — Выделенным для этой работы нарядом наземных войск командует генерал Бесоев, воздушную поддержку его егерям обеспечивает сводная авиагруппа под руководством подполковника Юрия Гагарина, которому моим решением присвоено дополнительное имперское звание военного трибуна. Нацеливать на Хорватию и Боснию все наши силы, это все равно, что колоть орехи кувалдой. Ничего кроме излишней суеты из подобной затеи не получится, в то время, как я уже говорил на европейском направлении не исключены негативные явления, которые желательно упредить, а не парировать.

— В последнем вопросе, возможно, вы и правы, — хмыкнула товарищ Бергман. — Превентивная война всегда предпочтительней ответного удара, да и наши товарищи таким образом быстрее получат свободу. Что касается геноссе Антоновой, то это способный, опытный и самое главное жесткий решительный руководитель, да и генерал Бесоев, как человек с опытом нескольких бурных жизней, тоже выглядит находящимся на своем месте. Сомневаюсь я только в том, что со своей задачей справится товарищ Гагарин. Ведь он как был старшим лейтенантом перед своим полетом в космос, так им и остался. Роль свадебного, то есть парадного генерала, предписанная этому человеку советскими порядками не предоставляла ему возможности для социального и профессионального прогресса.

— Товарищ Гагарин справится, — заверил я. — Для того у него имеются все задатки, а само это задание не особо сложное и как раз подходит для повышения квалификации начинающего военного трибуна. Злобные девочки в авиагруппе писают от него кипятком ничуть не меньше, чем от маршала Покрышкина, потому что он не только улыбчивый обаяшка, но и мастер командной работы с хорошими лидерскими качествами и мой Верный не из последних. А это, поверьте моему опыту, в нашем воинском Единстве стоит дорогого. Так что вопрос с товарищем Гагариным закрыт до завершения операции на Балканах, после чего мы оценим достигнутый им социальный и профессиональный прогресс и примем решение о продолжении или прекращении курса практической подготовки на военного трибуна.

— Я вас поняла, — ответила геноссе Бергман. — А сейчас давайте вернемся к основной теме нашего разговора, Германии девяносто первого года. Мне кажется, что это мой родной мир* и потому я чувствую его особенно остро. А острее всего я ощущаю боль и смятение родной для меня восточной Германии, которую вместо обещанного объединения просто беспардонно оккупировали, не скрывая при этом глумливого торжества над поверженным врагом.

Примечание авторов:* Е сли посчитать количество дней в мире Содома, прошедших с момента того первого разговора, потом добавить