— Господин хороший… Господин хороший… — неожиданно, когда я, наверное, слегка придремал, позвали меня и даже дёрнули за рукав.

Я резко открыл глаза, будучи готовым уже сместиться в сторону или даже уйти перекатом с лавочки по траве. Но увидел перед собой только лишь мальчугана. Весь в тряпье, в рванине, и те, видно, доживали свои последние дни.

Насколько же этот парень разительно отличался от тех, кого я учил. И насколько же это несправедливо!

— Тебя как зовут? — спросил я.

— Башмаком кличут, — сказал, будто бы отмахнулся, парень. — Господин хороший, барин, у меня сейчас… у тебя нету… Да и прознают, что я с тобой говорил, так в живых не оставят.

— Говори! — подобрался я.

— У купца Анисимова за последнее время появилось много товару нового. А ещё я слыхал, как Иваны говорили, что Анисимов берёт награбленное тут, в Ярославле, а после едет в Тверь, али даже в сам Ростов-на-Дону, и там награбленным меняется с другими купцами, как бы вещички не всплыли.

Сказав это, парень посмотрел на меня заискивающими глазами.

— Господин хороший, дай рубль, что пообещал тому, новости кто принесёт. Мамка и две сестры у меня, солдатские мы, да никому не нужные стали, когда батьку моего в Европе убило… Дай рубль, Богом молю. А я отработаю тебе. Что хочешь узнаю, — сказал парень. — Не могу я, штоб сестра старшая по рукам пошла. Как же это так… А не будет грошей — так всё возможно.

У меня глаза уже увлажнились. Если этот парень говорит неправду, то он, может, даже и вдвойне молодец, чем если я сейчас услышал истинную историю его жизни.

Нет, подробностей я не знаю, но я вижу, как одет этот парень, какие мозоли у него на руках. И, может быть, он слезу пустил, чтоб меня пронять, ведь после слезы платят больше. Но как уж тут ни крути, а ситуация, конечно, у него плохая.

Только ли у него? Как могло получиться, что сын солдата, который погиб в наполеоновских войнах, сейчас влачит жалкое существование? Да и, наверное же, не простой солдат был, если у него семья и трое детей.

Вот чем надо б заниматься высшему свету: собирать таких деток и помогать им, и на своих собраниях обсуждать не то, кто в чьей кровати был застигнут врасплох и кто да как поссорился с Карамзиным. А было бы неплохо, чтобы обсуждали, как помочь этим детям, собирали бы деньги. В том числе и на войну, помогая нашим солдатам и всем беженцам, которые обязательно будут, чуть меньше, чем через два года.

— Будет тебе рубль. Но мне нужно знать, есть ли у этого торговца охрана, кто они и где. Где бывает, может, к каким девкам или бабам ходит тайком от жены. День у тебя на это, чтобы всё разузнать. А я подумаю, как помочь тебе в целом… хотя на многое и не рассчитывай: я и сам сейчас, брат, не в лучшем положении.

— Ждать буду тебя в это время завтра, здесь же, — сказал я.

Если бы у меня с собой был тот самый рубль, то, может быть, я бы парнишке и выдал. Хотя, получив деньги, этот шкодник вмиг бы улетучился и больше не появлялся.

— Завтра кое-что ещё ценного узнаешь, а после ещё полушку-пару получишь, когда сказанное тобой я проверю.

Парень фыркнул, необычайно ловко сиганул в траву, а после — в кусты, и так перебежками исчез, только его и видели. А меня не покидала мысль, что нужно хоть как-то помочь вот таким вот парням, как этот.

Да, Егорку мне даже немножко жаль: я провёл с ним несколько уроков, но уже понял его, как-то привык. Это, наверное, профессиональное — сразу видеть в детях что-то родное.

Но вот такие озорные да сообразительные парнишки, которые смогут быть благодарными обществу… Да, государство сильно теряет, что не воспитывает подобных: из них и солдат хороший получится, а если выучить, так какой ревизор принципиальный или чиновник. Хоть он и научился уже, наверняка, хитрить, шансы же есть, особенно если правильно воспитывать.

Время было обеденное, и, конечно же, я направился в столовую. Чувствовать себя изгоем, садиться с немудрёной едой с учениками — это не вариант. Это падение репутации.

Так что я выбрал: либо примириться со своими коллегами, если они только будут на это готовы, либо составить им неудобства.

Хотят бегать от меня? Пусть остаются голодными или питаются вне гимназической столовой. Я же вошёл и сел за стол, где ковырялся в своей тарелке уже знакомый мне Шнайдер.

— Господа, считаю, что бегать нам друг от друга не следует. Может быть, смиримся с существованием друг друга? — сделал я первый шаг к примирению.

— Арестант… — сказал сидящий здесь же адъюнкт проректора Демидовского лицея.

Тот самый, о ком я вспомнил, который любил со мной пить и критиковать всех и вся. А теперь, видите ли, я для него не товарищ.

— Вы, верно, сударь, хотите меня оскорбить? — с усмешкой сказал я.

С усмешкой — потому что увидел страх на лице молодого человека. Ведь вызов на дуэль Шнайдеру уже был, и ситуацию мы так и не решили. Хотя и секундантов с его стороны я не видел. Да и своих тоже не видел — по причине того, что их нет.

— Господин Шнайдер, вы не хотите мне ничего сказать? — спросил я, вспоминая разговор с директором Покровским.

— Я… считаю, что мы погорячились оба, — сказал он.

— И? — не отставал я.

— Прошу простить меня за мою горячность, — выпалил Шнайдер, пряча глаза.

Казалось, что он сейчас так согнётся, что окунётся в уже остывшие щи.

— Ну и вы на меня не серчайте, — сказал я.

Я решил, что если есть возможность хотя бы одну проблему убрать, пусть и не такую значительную, то это нужно сделать.

— Господа, я пришёл с миром. Я не призываю никого дружить со мной. Но я изменился. Того меня, который во хмелю мог вас обидеть, уже нет. За то даю слово.

— Вас искал медик господина Соца. То, что вы его навестили, делает вам честь, — пробурчал ещё один коллега.

Остальные молчали. А молчание в данном случае может быть расценено и как знак согласия. Нет, ну лица, конечно, презрительные какие — если б не козни полицмейстера и Самойлова, уж я бы им задал. Однако хоть какие-то проблемы нужно решать.

— Я попрошу вас оказать любезность: если снова увидите медика господина Соца, то сообщите, что я