ты была на работе в «Мари Каллендер». Я рассказывала ей, что отец делает с тобой и как ты постоянно оправдываешь его и винишь себя: «Мне не следовало этого говорить, я постоянно вывожу его из себя». Иногда мне казалось, что ты сознательно провоцируешь его и становишься угрюмой, стоит ему развеселиться, напиваешься и пристаешь к нему: «Ну давай, ударь меня». Отец жаловался на твой алкоголический образ жизни, обвинял в том, что своим пьянством ты рушишь семью, и в то же время активно препятствовал твоим попыткам встать на путь трезвости. Каждый раз, когда приходили копы, от тебя, конечно же, несло выпивкой, и не было большего позора, чем пьяная мать. В итоге было составлено множество протоколов, в которых ты представала нарушительницей общественного покоя, а отец – сознательным гражданином, пытающимся помочь. «Алкоголизм – отвратительная болезнь», – говорил он полицейским извиняющимся тоном. Если бы я хоть раз попыталась вмешаться и защитить тебя, ты сама назвала бы меня лгуньей. Но Кристина выслушала меня. Поверила мне. Впервые кто-то увидел нашу жизнь такой, какой она была для меня, и помог облечь чувства в слова.

Селин написала в блокноте, что твоя самая большая проблема заключается в том, что тебе просто не хватает любви. Но такого не могло быть, ведь я любила тебя!

– Клов, – позвала меня акушерка.

Я моргнула, пытаясь сфокусироваться на ее круглых очках, и пробормотала:

– У каждого в жизни полно всего. Трудностей, тяжелых моментов, травм, чего-то еще. Любой так или иначе травмирован. Я не уникальна.

– Я, например, не считаю себя травмированной, – тихо сказала она. – И знаю много женщин, которые не стали бы описывать себя таким образом.

– А как они себя описали бы: мать, сестра, жена, воительница? Послушайте, раньше у меня все было хорошо. Я просто хочу, чтобы гормоны вернулись к прежнему балансу.

– Вы можете расспросить специалистов по лактации о подобных проблемах. Они эксперты по части грудного вскармливания. Оно ведь представляет собой целую область акушерства и гинекологии.

– А вы не хотите взять у меня кровь? Проверить уровень гемоглобина.

– Это может сделать ваш терапевт во время ежегодного осмотра.

– Но я сейчас здесь. И одна, что крайне редко бывает.

Но доктор уже настроилась на следующего пациента. Глаза у меня наполнились слезами, грозящими пролиться. Она ведь акушерка! Если она не хочет мне помочь, на кого мне надеяться?

«Тебе нужна няня», – мысленно услышала я голос мужа.

– Хотите поговорить с нашим социальным работником?

– Она посоветует мне что-нибудь действеннее ромашки?

– Вряд ли она разбирается в фитотерапии…

Я перебила:

– А знаете, вы очень плохо справились, когда зашивали меня там, – и указала на свою промежность.

Врач прижала ладонь к груди и отшатнулась. Возможно, она считала себя непревзойденным архитектором по части пластики больших половых губ, но я жаждала сообщить ей, что она в лучшем случае посредственность.

Я вышла из кабинета, точнее, вылетела, хлопнув дверью. Это было совсем на меня не похоже. Так-то я улыбчивая, добродушная девчонка, всеобщая помощница, жилетка и прокладка. Хорошая жена и мама. Но твое письмо что-то во мне пробудило.

Приемная была полна женщин, ждущих своей очереди: конвейер по производству людей. Ты только посмотри на них, вот идиотки! Подумать только, если бы я знала, если бы могла охватить своим умишком, что значит завести детей, что это за собой повлечет. Сколько из них, как и я, думают, будто материнство что-то исправит?

– Остерегайтесь последствий отлучения от груди, – объявила я на всю приемную. Кое-кто поднял глаза. – Местные врачи об этом ни хрена не знают, но, возможно, где-то есть нормальные специалисты. Начинайте искать сейчас.

Объявление на стене гласило: «Сообщите врачу, если после рождения ребенка почувствуете изменения в психике, характере или поведении». Полный дебилизм.

Я увидела тебя, сидящую на стуле в приемной женской консультации, молодую и беременную мной. Испуганную, но счастливую. По твоим словам, несмотря на все плохое, что происходило между тобой и моим отцом, ты была счастлива, что у тебя будет ребенок.

Я шмякнула ладонью по объявлению, и ты исчезла, сменившись посторонней женщиной, чей большой твердый живот придавливал ее к стулу.

– Не порти нам праздник, – сказала она. Остальные беременные уткнулись в телефоны.

В машине я закрыла глаза и увидела мертвое тело отца. Мне так и не показали его останки. Хотя сейчас до меня дошло, что в деле наверняка были какие-то фотографии. На которые тебя заставили смотреть в зале суда. Прости, что в тот момент меня не было рядом.

Я вбила в поисковик запрос о постлактационном тревожном расстройстве и стала просматривать результаты поиска, но выпала только реклама цветочных эссенций в мерцающих бутылочках зеленого стекла, изготовляемых небольшими партиями некогда популярной шведской кинозвездой. Энерготерапия. Я заказала состав под названием «Отдушина», оплатив заказ кредиткой, которую поклялась больше не трогать.

Вероятно, психотерапия могла бы помочь, но она требует слишком много честности, а в моих текущих обстоятельствах – еще и слишком много времени. У меня есть лето на размышление и не более. По закону психотерапевты обязаны хранить в секрете услышанное от клиента, вот только мои личные секреты простирались за рамки врачебной тайны.

Я обращалась к энергетическим целителям, экстрасенсам и тарологам, которые давали мне более или менее одинаковую обратную связь. Мои тело и психика очень, очень сильно заблокированы. Я несу в себе слишком много чужеродной энергии, энергии «не я». Одна так прямо и сказала: «Твои родители… нехорошие люди». После чего я сразу прервала контакт, обеспокоенная тем, что она сможет вытянуть из меня слишком много информации. Проще было сосредоточиться на здоровье тела. Это более безопасный, но вполне жизнеспособный путь к исцелению, если уж, как говорят, все в человеке взаимосвязано.

Я не могла позволить себе поддаться депрессии, как случилось с тобой, дорогая родительница, и твоей матерью до тебя. Иногда ты оставалась в постели по нескольку дней, и даже отец к тебе не лез, уважая твою борьбу с собственными демонами, о которой знал не понаслышке, а вместо это отвозил меня в Кей-Эф-Си, единственный на острове, за ведерком жареной курицы.

– Твоя мать грустит, – говорил он.

«Из-за тебя», – думала я, но не произносила вслух. Ключом к миру между мной и отцом служила необходимость делать вид, будто не он является источником нашей боли. Мне еще везло, что он всего лишь отталкивал меня, да и то только в тех случаях, когда я вставала у него на пути, не давая добраться до тебя. Я даже подыгрывала ему, когда он называл женщин чокнутыми, как будто сама не была такой же