я пришел в самолете. Даже не помню, как собирал вещи — точнее, помню, что собирал, но как именно? — как мы покупали билеты (Юра сам бы справился, но сомневаюсь, что даже с разбитым сердцем и на «автопилоте» я бы доверил ему это сделать. К тому же в моем внутреннем кармане документы лежат — и мои, и Шилова, значит и впрямь я.

Гул забивал уши, Юра спокойно дрых, за окном — великолепная картина из освещенных солнцем облаков под нами и с синим небом до самого горизонта. Смотрела ли на это Таня, когда летела на море со своей мамашей, которая когда не надо подобна Церберу, а когда надо — позволила дочурке завести интрижку?

Не надо было мне думать в эту сторону — апатия стремительно вернулась, ледяная когтистая лапа сжала сердце. Задернув занавеску, я отгородился от красоты и принялся жалеть себя с утроенной силой. Что же ты, принцесса? Так красиво у нас все получалось, и дальше бы получилось, но… Но что-то, видимо, было не так, как мне представлялось.

Лететь пришлось с пару часов, но щедрая советская Родина все равно нас покормила — Юра съел котлету, а макароны не тронул. Я отдал ему и свою, потому что кусок в горло не лез. Жест был настолько редким и мощным, что даже до Шилова дошло:

— Что с тобой? Заболел?

— Да нормально, спи, — отмахнулся я.

Поныть можно, но толку? Что он мне такого скажет, чего я сам не знаю?

Шилов пожал плечами и принялся храпеть до самой посадки.

Самолет приземлился, мы пошли на выход. Где я вообще? Какая разница?

— Так, нас встретить должны, — задумался Шилов.

Мне было все равно, поэтому мужика средних лет в спортивном костюме мы искали больше часа. Мужика как-то звали, он что-то спрашивал, я что-то отвечал — вроде бы даже шутил, и, судя по смеху, удачно. Какая-то гостиница, какая-то тетка на ресепшене. Какой-то номер на две кровати, радиоточку и стол. Шилов сразу же достал доску и предложил поиграть. Я согласился, сел напротив, врубил программу и отстраненно наблюдал, как мои руки сами двигают фигуры. Что же ты, принцесса?..

Я думал, что мы прилетели на турнир, но он все никак не начинался. Я вставал по утрам, делал гимнастику, питался, ходил в душ, по магазинам и вообще жил. Зачем телу мозг и душа? Так — скорби множить.

Особенно удивительно было утром первого мая услышать за окном торжественную музыку, не менее торжественные речи и увидеть идущих по улице демонстрантов. Как-то даже не заметил, что весна подходит к концу. Не заметил, но пальто носить перестал на том же автопилоте — потеплело, а ноги сами собой начали переступать через лужи и искать относительно чистые тропки в грязи.

Второго мая Шилову пришла телеграмма, и я вполне искренне, хоть и на автопилоте, поздравил его с рождением дочери. Даже торт откуда-то приволок, отпраздновать. Третьего пришла телеграмма уже мне — от родителей. Желали удачи. Пространно и от всей души, не экономя слов. Приятно. Отправил ответную с обещанием выиграть. И выиграю — не зря же это все затевал. Принцессы приходят и уходят, а работа остается.

Турнир начался четвертого мая. К этому времени, столь же незаметно для себя самого, как раньше, я успел зарегистрироваться и даже обновить записи в сберкнижке — сходил, проверил «баланс»: командировочные, оплата гостиницы и очередная повышенная стипендия пришли как положено.

Какой-то ДК, какие-то откуда-то знающие меня незнакомцы. Новый комплект судей. Лицо одного из соперников — знакое до одури, и почему-то выбивающее из траурной апатии.

— Анатолий Карпов.

— Юрий Сомин.

— На рыбалку? — пошутил он.

— Однофамильцев ловить? — подыграл я.

Смеемся, а на душе по-прежнему погано так, что даже плакать не хочется.

Первая игра — не против Карпова. Включив программу, я выиграл у активно играющего мастера спорта за полтора часа. Шахматный мир тесен, о «новом протеже Ботвинника» уже наслышан, но народ все равно удивился — ожидали меньшего, и списали мою победу на «новичкам везет».

На второй день этот аргумент помогать перестал, потому что второго мастера программа тоже обыграла без шансов. За ним — третьего, после — четвертого. Турнирная таблица выстраивалась, менялась, и после пятой игры приняла относительно стабильную форму: мы с Карповым шли без поражений, чтобы столкнуться в финале. Я ему в голову залезть бы все равно из-за своей апатии не пытался, но Анатолий не дал и шанса, демонстративно стараясь держаться подальше.

Как-то безрадостно все. Зачем меня вообще в эти времена закинуло? Страдать? Хрень какая-то, дали бы уже умереть спокойно, а не опять вот этого вот жрать, спать, работать и терпеть удары судьбы. Думал — второй-то раз соломку подстелю, где надо, и проживу без сожалений и потерь, но люди остаются людьми, и от их автономной воли никуда не денешься. Что же ты, принцесса?..

Машинально срывая с календаря листочки дней, я дожил до пятнадцатого мая. Примерно середина турнира, еще немножко автоматических игр — и домой. А куда «домой»-то? В Красноярск? Там принцесса, и ноги сами собой понесут к ней домой. Просто не возвращаться и остаться в Москве? Вариант — документы мне как протеже Ботвинника оформят любые без моего участия. Но… Костя, девчонки, преподаватели, тетя Клава, Юрины родители, Ксюха с Колькой и даже Витя — все они мне больше не чужие, и как минимум заслуживают нормального прощания. Не знаю, куда занесет меня жизнь дальше, но в ней точно будут шахматы и не будет Красноярска как постоянного места жительства.

Мне бы хоть поругаться с Танькой нормально, но… Но уже не получится — ни злости не осталось, ни обиды, одна лишь высосавшая из мира краски тоска. Жаль, что ее у каждого своей навалом, и за нее не платят. Деньги и успехи не вернут мне принцессы, но я хотя бы смогу горевать между чемпионатами в свое удовольствие, без нужды о хлебе насущном.

Сегодняшний матч — в ДК недалеко от гостиницы. Удобно — всего десять минут ногами по теплому асфальту пройти, пряча глаза от неуместно-яркого и теплого солнышка. Внутри ДК я почти выдохнул от почти облегчения — биение жизни такого огромного и такого безразличного к одному маленькому мне мира здесь почти не чувствуется. Поговорив с регистратором, я получил направление и добрался до сцены. Большой, потому что здесь она единственная. Немножко зрителей есть — день рабочий, но не весь СССР работает строго