Японию стали называть Шамбалой. А храм был хорош – не из кирпича, а из осколков гранита, с плоской тибетской крышей, колоннами, витражами Рериха… Зрелище необыкновенное, достойное Будды Шакьямуни.

– Что ж, на Елисеевский взирать мы не будем, а дацаном стоит полюбоваться, тем более что буддийский храм на русской земле – своеобразный памятник Льву Толстому, босому, идущему за плугом и возвышающемуся до осознания единой сути всех религий. – Морошкин хотел что-то добавить к их предыдущему разговору о Толстом, но Далай-лама опередил его:

– Толстой не дожил до открытия дацана, но в нем и так все дышит буддизмом. Если бы он родился в Индии, ему не пришлось бы бежать от жены и умереть на железнодорожной станции, поскольку стать отшельником – это было его законное, чтимое, признанное традицией право. И буддизм не исчез бы из Индии, а остался там навсегда.

Когда подали отливающие черным лаком служебные автомобили с кремовыми занавесками – для них и для свиты, Морошкин и Тензин Гьяцо поехали на Елагин остров, чтобы оттуда обозреть дацан, а потом обойти его со всех сторон, хоть и отданный Академии наук, но превосходящий все науки единой истиной избавления от страданий.

Дядя из Бурятии

– Простите, здесь исправляют карму? – спросил Морошкин, когда им открыли дверь, хотя этот же вопрос он предварительно задал по телефону и получил на него ответ, видимо не совсем удовлетворивший его. Поэтому Герман Прохорович задал свой вопрос вторично в надежде, что и ответ теперь – при очном знакомстве и возможности лицезреть собеседника – будет несколько иным.

– Вы только что звонили? Да, здесь, – ответила девушка в красной китайской одежде и туфельках с загнутыми носами, при этом более смахивавшая на хохлушку, чем на китаянку. – Проходите… – Она мило улыбнулась и пригласила гостей в кабинет.

Кабинет утопал во мраке, благоухал изысканными благовониями от тронутых зеленоватой патиной бронзовых курильниц, был весь, до самого потолка заставлен восточным антиквариатом, с висящими на стенах свитками.

– О, какая экзотика! – не удержался от восклицания Морошкин, хотя Далай-лама посматривал на интерьер с некоторым скептицизмом, при этом стараясь не утратить вежливого расположения к хозяину.

Из глубины кресел им навстречу поднялся хозяин, непомерно толстый, с двойным подбородком и овальными плечами. Трясущиеся груди и выпирающий живот под красной атласной рубахой придавали ему сходство с баснописцем Крыловым, китайским богдыханом или даже самим Буддой Майтреей, каким его любят изображать в скульптуре и живописи.

Он немного смутился оттого, что гости, появившиеся внезапно, застали его с обменным справочником в руках, но сумел не утратить достоинства, величественным жестом отложил справочник в сторону и возложил руки на таинственный предмет, накрытый бархатной салфеткой и напоминавший очертаниями большую бронзовую жабу.

– Чем могу быть полезным?

– Вот хотелось бы карму исправить, – сказал Морошкин, как говорят в том случае, если просят исправить прикус или косоглазие.

– Кому исправить? Вам лично? – Богдыхан не знал, на ком остановить взгляд – на Морошкине или на его молчаливом спутнике.

Тут Далай-лама предупредительно кашлянул, тем самым выражая пожелание, чтобы его настоящее имя не было названо, но при этом соглашаясь на любую роль, которую ему предложат в виде розыгрыша или шутки.

– Нет, моему дяде из Бурятии, – подхватил Герман Прохорович. – Вернее, из Калмыкии.

– Что ж, вы точно не знаете, откуда ваш дядя?

– Видите ли, дядя редко нас навещает. Это едва ли не первый его визит, – на ходу изобретал Морошкин. – К тому же мы вечно путаем Бурятию с Калмыкией.

Что-то во всем этом было не то: богдыхан усомнился, но не настолько, чтобы заподозрить некий опасный подвох.

– На что он жалуется, ваш дядя?

– Да, знаете ли, все болеет, и как-то ему по жизни не везет.

– Что ж, посадите дядю. – Богдыхан пододвинул поближе кресло. – Он по-русски понимает?

– Как мы с вами.

– А слышит?

– Словно двадцатилетний. Вообще у него отменное здоровье.

– А вы только что сказали, что дядя часто болеет.

Морошкин понял, что запутался и чуть не осрамился.

– Ах, извините. Отменное здоровье у другого моего дяди – из Костромы, а у этого сплошные хвори и недуги. Сказывается климат и все прочее. Верно, дядя? – Он заглянул дяде в лицо, готовый бросить розыгрыш при первом же признаке недовольства.

Но Тензин Гьяцо тоже оказался большим шутником.

– Верно, племянник. Верно…

– Тогда я буду говорить не с вами, а с ним, – сказал богдыхан, собираясь приступить к делу. – Садитесь, почтеннейший, в кресло. Я на вас буду пристально смотреть, а вы старайтесь не шевелиться. – Богдыхан стал всматриваться в гостя. – Да, карма у вас скверная. В прошлых жизнях вы много грешили. Исправить можно, но это будет дорого стоить.

Далай-лама промолчал, а Морошкин спросил:

– Сколько?

– А вот мы спросим у Маруси. – Богдыхан сдернул покрывало с головы пучеглазой жабы. – Маруся, милая, сколько это будет стоить? – спросил он и сам же за нее ответил: – Четыреста двадцать рублей.

– Хорошо, – сказал Морошкин с таким удовлетворением, словно он согласился бы и в том случае, если б была названа большая сумма. – Но эти деньги придется заплатить вам, если вы не хотите избежать разоблачения.

– Мне? В чем же вы собираетесь меня разоблачать? – насмешливо спросил богдыхан.

– В элементарном невежестве и шарлатанстве. При таком антураже, – Морошкин указал жестом на обстановку кабинета, – вы не понимаете самой сути буддизма.

– Я не понимаю? Забавно, если учесть, что у меня диплом, подписанный лично Далай-ламой Четырнадцатым Тензином Гьяцо. Показать?

– Что ж, покажите…

– Вот, пожалуйста. Извольте. Можете даже понюхать или языком лизнуть, только бумага немного горьковата.

– А вы пробовали?

– Не удержался.

– А не боитесь, что суд вам накинет еще лет пять за подделку документов?

– Что-с?

– А то-с, что за подделку вам накинут срок, если дело дойдет до суда.

– Я надеюсь, что не дойдет. Мы его тут и замнем, дельце-то. Вот, убедитесь. – Богдыхан, колыхаясь всем телом, извлек откуда-то из-под вороха бумаг диплом. – Подпись и печать. Все в наличии, чин по чину.

– Подпись поддельная.

– Так-таки и поддельная? С чего бы это?

– Иначе бы вы с вашей Марусей знали, что карму никаким вмешательством извне улучшить нельзя. На это способен лишь сам человек – благодаря своим внутренним усилиям, своей воле и решимости. Только ему доступна привилегия – изменить собственный образ жизни, встать на Восьмеричный путь Будды, принять благочестивые обеты и улучшить свою карму. Ваша карма ужасна. За ваш обман вам предстоит родиться наракой – в мерзком зловонии, среди обитателей ада.

– Почему? – оскорбился богдыхан. – Собственно, по какому праву вы это говорите?

– Потому что Далай-лама этого не подписывал. Это