на вытянутой руке… Или лучше дайте мне, а то у вас дрожат руки.

Морошкин выполнил все его приказания, и пепел был полностью развеян по ветру.

Мантры

– Теперь спрячьте коробочку, а лучше… пустите ее плыть по воде, как кораблик, – сказал Далай-лама так, как мог сказать лишь тот, кто в детстве особенно любил кораблики. Когда Морошкин отправил свой кораблик в плавание (а потом долго смотрел ему вслед), Тензин Гьяцо приступил к завершающему акту драмы: – Теперь прочтем с вами священные мантры. Это очень важно, поскольку иначе обряд не будет считаться выполненным.

– Ом мани падме хум? – Скромно опустив глаза, Морошкин показывал, что некоторые из мантр ему известны.

– Не только мантру бодхисаттвы Авалокитешвары, но и другие. Начнем с мантры самого Будды Шакьямуни: «Ом муни муни маха муние соха».

Герман Прохорович послушно повторил несколько раз вместе с Далай-ламой:

– Ом муни муни маха муние соха.

Тензин Гьяцо благосклонно кивнул.

– Теперь читаем мантру Манчжушри, она короткая: «Ом ара бацзана».

Морошкин как зачарованный повторил:

– Ом ара бацзана.

– Теперь мантру Амитаюса: «Ом арани цзевандеи соха».

Морошкин вслед за Тензином Гьяцо повторил и эту мантру.

– Что вы чувствуете?

– Спокойствие, умиротворение, тишину и гармонию.

– А радость, восторг, блаженство?

– Нет, пока не чувствую.

– Тогда давайте вместе творить известную вам мантру Авалокитешвары: «Ом мани падме хум».

– Творить?

– Да, мантру следует не твердить, как попугай, а творить, словно молитву, с вниманием сердечным.

– Ом мани падме хум, – отозвался Морошкин.

– Еще раз…

– Ом мани падме хум.

Они еще долго повторяли вместе эту мантру, пока Далай-лама не спросил, с пристальным вниманием глядя поверх очков на Германа Прохоровича:

– Ну а теперь?

– Чувствую, как в глубине души и вправду рождается необыкновенная радость, – наверное, такая же, как у Мотовилова, когда, по молитве преподобного Серафима, Господь позволил ему вкусить райское блаженство от плодов Святого Духа. – Морошкин умилился, растрогался и от собственных слов, и от того невыразимого, что за ними скрывалось.

Далай-лама тоже был тронут упоминанием о Серафиме Саровском.

– Да, да, эта беседа святого Серафима с его верным служкой Мотовиловым… нам она известна. Дух же веет, где хочет, – в том числе и у нас на Тибете.

– Что же означает эта радость? – Морошкин никак не мог до конца поверить, что ему выпало счастье пережить такое.

– Она означает, что сын вас услышал и отозвался. Эта радость послана если и не им самим, то по его молитве.

– Это он вам сказал? – спросил Морошкин, невольно прислушиваясь и при этом допуская, что сказанное сыном способен был услышать лишь Далай-лама.

– Сказал, – Тензин Гьяцо выделил голосом это слово, – но не словами, а чем-то, помимо слов.

– Почему же я не услышал?

– Еще и для вас наступит время…

– Что же именно он сказал?

– Поблагодарил и вас, и меня. Обряд совершился. Можно возвращаться к берегу. Включайте мотор, – сказал Далай-лама, ни на кого не глядя, ни к кому не обращаясь и тем самым показывая, что те, кому надо, его поймут.

Учиненное безобразие

Но поняли его не все. На лодке мотор заработал, зачихал, зачавкал, затарахтел, нарушая тишину и набирая обороты, а Андрей Ефимович все медлил и тянул время. Он поскрипывал под собой сиденьем, переваливаясь то на один, то на другой бок, шуршал брезентовым плащом и двигатель катера не включал, словно выжидая чего-то.

– Что же вы, любезный? Пора возвращаться, – сказал Далай-лама, делая нетерпеливое движение плечом, на котором не мог удержаться (соскальзывал) надеваемый плащ – так же, как и он сам не мог удержаться от невольного раздражения.

– Простите. – Он искал что-то у себя под ногами. – Простите, я был свидетелем… этот пепел в коробочке… – Андрей Ефимович говорил тихим голосом, словно именно это позволяло ему быть услышанным.

– Да, что вас интересует?

– Ну, хотя бы… – из того, что его интересовало, Андрей Ефимович выбирал самое интересное, – кому он принадлежит?

– Пепел-то? Вас это вряд ли касается, – сухо сказал Тензин Гьяцо. – Занимайтесь своим непосредственным делом. Плату вы получите на берегу.

– Премного благодарен. И все-таки хотелось бы знать…

– Ваша настойчивая любознательность вряд ли здесь уместна. Мы не обязаны посвящать вас во все детали…

– Я, конечно, понимаю. Это ваше право. Но если это пепел умершего, то по меньшей мере странно… и как-то не по-христиански… Покойников все-таки принято хоронить в земле, как я своего деда похоронил, и отца, и мать.

– Не беспокойтесь, вас похоронят в земле. И кажется, весьма скоро. Во всяком случае, своим любопытством вы ухудшаете себе карму.

– Если вы о моем кармане, то он и так дырявый. А вообще, я не о себе беспокоюсь, а больше о подобающих приличиях… о том, как принято, как заведено…

– Почему же не о себе? О себе тоже не мешает позаботиться.

– Потому что я, извиняюсь, вечный, – сказал Андрей Ефимович, и в глазах его мелькнула зловещая искорка.

Далай-лама немного поразмыслил над сказанным.

– Положим, извинений здесь не требуется. Раз уж решили высказаться – высказывайтесь на полную. Не стесняйтесь.

– Я вечный, – отрапортовал Андрей Ефимович как перед высшим командным составом.

– Вечный в том смысле, что никогда не умрете? Вы уверены?

– Абсолютно.

– Ну, знаете ли… позвольте мне все-таки усомниться… даже боги не вечны.

– А вот я, извините, вечен.

– Опять вы извиняетесь. Почему же вам такое предпочтение?

– Потому что вы все умрете, ваш пепел развеют над зловонными болотами, а ваш Финский залив и есть такое зловонное болото, я же стану… Осирисом. – Отсутствие переднего зуба помешало Андрею Ефимовичу с должной отчетливостью произнести свистящие согласные, входящие в это имя.

– Кем-кем?

– Ос-с-си… Ос-с-сирисом, чтоб вы знали. Ха-ха-ха! – Он сопроводил свои слова нервозным смешком.

– Почему вы смеетесь?

– Да уж так… смеюсь, если вы не против. Хочется, знаете ли, учинить какое-нибудь безобразие. Некий скандальеро, так сказать. А то у нас все так чинно, благородно – аж противно.

– По-моему, он психопат или эпилептик, – шепнул Морошкин Далай-ламе и напоказ улыбнулся так, словно его шепот был самым невинным и никого не компрометировал.

Тензин Гьяцо не возразил, но при этом и никак не обозначил своего согласия.

– Что ж, учиняйте. Но кто же вам это пообещал?

– Что именно?

– Такую перспективу. Стать Осирисом – все же не шутка.

– Разных людей перевозить приходится. Среди них встречаются и профессора, даже академики – словом, люди ученые, многознающие, как говорится, ума палата. Один из них, седенький такой, в берете, с палочкой, и пообещал.

– А у него что – такая власть делать всех Осирисами?

– Обещание дадено, а там посмотрим. Так что привет вашему