Но это предположение, и я желаю его проверить. Я сказал Вокье, что она может уехать, и оставил без всякого надзора. Однако я приказал отвезти ее в полицию и там обыскать. У нее нашли баночку с кремом, а в ней — серьги Целии. Она прокралась в комнату Целии и спрятала в карман серьги так она и должна была поступить, если моя теория верна. Я уже не сомневаюсь, что она участвовала в убийстве. В комнате госпожи Доврей мы нашли бриллианты и другие украшения. Значение кусочка бумаги с записью Целии стало совершенно ясным. Ее спросили, где спрятаны драгоценные вещи. Она не могла ответить, потому что рот ее был завязан. Ее заставили писать. Все подтверждало теорию о невиновности Целии. Оставались только следы ног, для которых я не находил объяснения. Помните, я просил всех хранить молчание о находке драгоценностей госпожи Доврей. Я думал, что раз они увезли девушку, чтобы подозрение пало на нее, а не на Вокье, они по-своему распорядятся ею. Они будут держать ее до тех пор, пока будет надежда выпытать у нее, где находятся драгоценности госпожи Доврей. Шансы ничтожны, но других не было. Тут появилось наше объявление и письменное показание госпожи Гобин.

«Она легко и быстро перебежала тротуар и вошла в дом, как будто боялась, что кто-нибудь увидит ее». Вот ее слова, а женщина эта была, судя по всему, правдива. Что стало тогда с моей теорией? Девушка могла бежать, могла позвать на помощь, если бы пожелала, но не сделала этого. Я не мог найти объяснение до вечера, пока не увидел глаз Целии, ужасом обращенных на бутылочку, и не вылил жидкость на мешок, где она тотчас же прожгла дыру. Я понял все: она боялась купороса. Этого достаточно, чтобы испугать кого угодно. Я могу это сказать вам. Нет ничего удивительного, что она, как мышь, тихо лежала на диване. Нет ничего удивительного, что она выбежала из дома. Вот вам объяснение всего. Моя теория оказалась верной. Я наводил также справки относительно Везермилля. Мои друзья в Англии помогли мне. Он жал и в Эксе, и в самом отеле. Автомашина послужила нам указанием, что человек, которого мы ищем, вернулся в Экс. Дело приняло худой оборот для Везермилля. Вы дали мне важные сведения.

— Я! — воскликнул Рикардо.

— Да. Вы сказали, что возвращались с Гарри Везермиллем в отель вечером перед убийством и расстались с ним до десяти часов. Я заглянул в его комнату (помните, когда мы нашли машину, я предложил пойти в комнату Гарри Везермилля и поговорить там), это дало мне возможность удостовериться в том, что он мог выйти из комнаты на веранду, затем из отеля через сад, никем не замеченный. Достаточно было четверти часа, чтобы добраться до «Розового павильона». Он мог быть в гостиной около половины одиннадцатого. Самый подходящий для меня час. Как вышел он незамеченным, так и вернулся. Друг мой, на подоконнике окна в комнате Везермилля и на столбе под ним есть следы. Загляните туда, Рикардо, когда вернетесь в отель. О, у меня были уже доказательства, когда произошло убийство Марты Гобин. Теперь мы знаем, как он совершил его. Он шел рядом с кэбом, просунул голову в окно, спросил: «Вы приехали по объявлению?» и вонзил ей в сердце длинный тонкий нож. В то утро он был в вашей комнате, думая найти телеграмму. Он в свою очередь получил извещение от Ипполита Тасе. Везермилль походил на лису в капкане, которая хватает каждого, бросается то туда, то сюда, готовая на все, только бы спасти свою жизнь. Марта Гобин стояла у него на дороге. Он убил ее. Целия опасна. Ее нужно уничтожить. Он отправил телеграмму в женевскую газету, передав через служителя кафе на станции Шамбери, перед пятью часами. Везермилль ездил в Шамбери, когда мы уехали в Женеву. За ним, конечно, следили.

Гано откинулся на спинку кресла.

— А теперь, мой друг, — сказал он, — поговорим о том, как быть с Целией?

Рикардо вынул из кармана письмо.

— У меня есть сестра в Лондоне, она — вдова, — сказал он. — Это добрая женщина. Я также думал о том, что делать с этой девушкой. Я написал сестре и получил ответ. Она охотно примет Целию.

Гано крепко пожал руку Рикардо.

— Целия быстро оправится от полученного ею потрясения. Она такая милая и хорошенькая. Если она никого не полюбит, и никто не полюбит ее, я, да, я сам, хотя был ее папашей в тот вечер, буду готов сделаться ее мужем.

Он от души расхохотался над собственной шуткой. Таков у был нрав Гано. Затем он серьезно прибавил:

— Очень рад, Рикардо, рад за Целию, что попал на ваш обед в Лондоне.