искала договор. Девушка, которая подливала мне шампанское на корпоративе. Девушка, которая написала анонимное письмо.

Она. Это была она.

Я закрыла ноутбук, встала. В голове шумело, руки дрожали. Она слила информацию. Она подставила меня. Она хотела, чтобы я упала. Чтобы меня уволили. Чтобы я исчезла.

Но зачем?

Я взяла телефон, набрала номер Туманова. Он не ответил. Я набрала снова — тишина. Он на совещании. Или не хочет говорить.

Я не могла ждать. Мне нужно было доказательство. Не логи, которые можно подделать. Не IP-адреса, которые можно оспорить. Мне нужно было что-то, что нельзя было отрицать.

Я взяла сумку, вышла из кабинета.

* * *

Я приехала в офис поздно вечером. Охранник Семёныч удивился, увидев меня.

— Вероника? Вы чего в такую позднь?

— Работа, Семёныч, — улыбнулась я. — Долги.

Он покачал головой, но пропустил. Я поднялась на тридцать восьмой этаж, прошла в свой кабинет. Села, открыла ноутбук. Включила камеру наблюдения — доступ, который дала мне Елена Викторовна.

Я прокрутила запись на вторник, 23:30. Пустой коридор, тусклый свет. 23:35 — двери лифта открываются. Из лифта выходит женщина. Я увеличила изображение.

Лена.

Она была в джинсах и свитере, без обычного макияжа, без наращенных ногтей. Она выглядела другой — старше, усталее, злее. Она прошла по коридору, оглядываясь. Потом скрылась из виду.

Я переключилась на камеру в переговорной. 23:40 — Лена входит, садится за компьютер. Её пальцы бегают по клавиатуре, она что-то ищет. 23:47 — она вставляет флешку, копирует файлы. Её лицо — спокойное, сосредоточенное. Ни тени сомнения. Ни тени страха.

23:55 — она выходит, идёт к лифту. На лице — улыбка. Довольная, хищная, как у кошки, которая поймала мышь.

Я смотрела на экран, и внутри меня нарастала ярость. Она сделала это. Она слила информацию. Она подставила меня. И теперь она ходит по офису с улыбкой, пьёт кофе, делает вид, что ничего не случилось.

Я сохранила видео на телефон. Потом на флешку. Потом в облако. Три копии — на случай, если что-то пропадёт.

Я взяла сумку, вышла из кабинета.

* * *

Я знала, где она живёт. В спальном районе, в старой панельной девятиэтажке. Я приехала туда в одиннадцать вечера. Свет в её окнах горел. Она была дома.

Я поднялась на третий этаж, позвонила в дверь.

Долго никто не открывал. Потом я услышала шаги, и дверь приоткрылась. Лена выглянула в цепочку, и её лицо вытянулось, когда она увидела меня.

— Ника? — спросила она, и в её голосе не было обычной приторности. Только страх.

— Открой, — сказала я. — Нам нужно поговорить.

— Я… сейчас…

Она закрыла дверь, я услышала, как звякнула цепочка. Дверь открылась. Она стояла на пороге, в старом халате, с распущенными волосами. Без макияжа, без наращенных ногтей, она выглядела как обычная девушка. Уставшая, напуганная, потерянная.

— Заходи, — сказала она, отступая.

Я вошла.

* * *

Квартира была маленькой, захламлённой. На столе — чашка с остывшим чаем, пачка печенья, пузырёк с каплями для сердца. На диване — плед, подушка, журналы. В углу — коробки, неразобранные после переезда.

— Садись, — сказала Лена, показывая на стул.

Я села. Она села напротив, на диван, и я заметила, что её руки дрожат.

— Зачем ты это сделала? — спросила я без предисловий.

Она посмотрела на меня, и в её глазах появилось что-то, чего я раньше не видела. Не страх. Не злость. Горечь.

— Ты думаешь, я хотела? — спросила она, и её голос дрогнул.

— Я думаю, что ты слила информацию немцам, — сказала я. — Я думаю, что ты подставила меня. Я думаю, что ты хотела, чтобы меня уволили.

Она закрыла лицо руками.

— Я не хотела, чтобы тебя уволили, — сказала она. — Я хотела… я хотела, чтобы он увидел.

— Кого?

— Тебя, — сказала она, опуская руки. — Я хотела, чтобы он увидел, что ты не идеальная. Что ты можешь ошибаться. Что ты не лучше меня.

Я смотрела на неё, и внутри меня нарастало что-то, чему я не давала названия.

— О ком ты говоришь? — спросила я.

— О нём, — сказала она, и в её голосе появилась злость. — О Максиме Владимировиче. О Туманове.

— При чём здесь он?

— При том, что он смотрел только на тебя, — сказала она, и её голос стал громче. — Три года. Три года я работала в приёмной. Три года я видела его каждый день. И он ни разу не посмотрел на меня так, как на тебя.

Я молчала.

— А потом ты приехала с этим дурацким договором, — продолжила она. — Ты нашла его за минуту. Ты поехала к нему домой. И после этого он повысил тебя. Сделал своей правой рукой.

— Я получила повышение за свои заслуги, — сказала я.

— За свои заслуги? — она усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что у меня сжалось сердце. — Ты думаешь, я не знаю, что было в тот вечер? Я видела, как ты выходила из его дома. Растрёпанная, с оторванными пуговицами. Не надо мне рассказывать про заслуги.

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Она знала. Она видела.

— Я не спала с ним, чтобы получить повышение, — сказала я.

— А что ты делала? — спросила она. — Кофе пила?

Я замолчала. Потому что спорить было бесполезно. Она видела то, что хотела видеть.

— Лена, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я не знала, что ты чувствуешь к нему. Но это не оправдывает того, что ты сделала.

— Я знаю, — сказала она, и слёзы потекли по её щекам. — Я знаю, что это неправильно. Но я не могла больше смотреть на то, как он смотрит на тебя. Как он выделяет тебя. Как он… как он любит тебя.

Она сказала это, и я почувствовала, как внутри меня что-то оборвалось. Любит. Она сказала «любит».

— Он не любит меня, — сказала я.

— Ты слепая? — спросила она, и в её голосе была злость. — Он уволил меня за сплетни. Он отстранил тебя, чтобы защитить. Он готов на всё, чтобы ты была рядом. А ты говоришь, что не любит.

Я смотрела на неё, и в голове крутились её слова. Он готов на всё, чтобы ты была рядом. Она видела то, чего не видела я. Или не хотела видеть.

— Лена, — сказала я. — Ты должна сама пойти к нему. Рассказать всё.

— Нет, — она покачала головой. — Я не могу.

— Можешь, — сказала я. — Если ты расскажешь сама, это будет честно. Если я расскажу — это будет донос.

— А ты расскажешь? — спросила она, и в её глазах был страх.

— Дам тебе