На сердце заныло, а в голове крутилось предательской, шаткой такой надеждой – он и не улыбнулся даже, когда жену увидел. Рад ли он ей? Или боль, что она причинила, сильнее той любви, что была между ними прежде?

Я не выдержала и обернулась – быстро, не давая себе времени подумать. В глазах стояли слезы, но я не собиралась их больше прятать.

– Интересная вышла поездка, да? – голос задрожал, но ничего, я ведь упрямая.

Он смотрел на меня так, будто искал слова, но не находил. В его взгляде было столько растерянности и боли, что я едва не сдалась и не бросилась к нему, чтобы самой все решить. Вытащить из него признание в том, что он ко мне чувствует. Объяснить, как мы могли бы жить втроем. Я, он, Томас. Напомнить, как нам хорошо было все это время. Как его сын открылся вновь рядом со мной… И как сам Кайрон всего-то пару дней назад не удержался, чтобы поцеловать меня. И не в первый раз. Как мучительно сам шептал “нельзя”, когда его губы на моих говорили “можно”.

Но он молчал. Кулаки вот свои сжимал… И ведь выскочил на мороз в одной рубашке. Замерзнет.

– Я не собираюсь никому навязываться, – я задрала голову, заставила себя звучать тверже. – Просто скажи честно: мне здесь больше не место?

Он шагнул ближе, задержался, будто не решаясь. Мне показалось, что вот-вот дотронется до меня, но он только глубоко вздохнул, закрыл глаза…

– Вера, – с мукой в голосе мое имя протянул, словно сам себя по живому резал. – Не все так просто.

Вот и все. Вот и ответ.

Я отпустила этот разговор первой. Повернулась, чтобы уйти, не ожидая, что он остановит меня. Он и не остановил.

Снег скрипел под ногами, а сердце болело так, словно это я по нему и шла. Топлаталась тяжелыми зимними сапогами.

"Ну давай же, скажи хоть что-нибудь… окликни… – умоляла я про себя с каждым шагом прочь от этого дома. – Скажи, что не хочешь меня терять. Скажи, что я тебе нужна…"

Но он молчал. И это молчание было хуже любого отказа.

Глава 20.1

Кайрон

Я стоял на крыльце, не в силах двинуться с места, и смотрел, как Вера уходит. Снег хрустел под ее шагами – упрямыми, быстрыми, будто она боялась, что если задержится хоть на миг, то не выдержит, развернется и бросится назад. Ни разу не оглянулась.

Только плечи ее вздрагивали, и я знал – она плачет.

От этого было ужасно паршиво.

Да, пожалуй, придется хоть себе признаться, как бы тяжело ни было, и как бы не давила меня моя гордость или что это вообще? Черт знает… Но мне дико хотелось окликнуть ее, броситься следом, поймать за руку, развернуть к себе. Уже ладони чесались, что пришлось пальцы в кулаки сжать.

Я не сделал ни шага. Нельзя.

Почему?

О, я сам уже ответил для себя на этот вопрос.

Потому что если сейчас остановлю ее, если обниму, то поставлю теперь и ее перед выбором… Остаться с нами или вернуться за раскол.

Что, если у нее есть шанс вернуться? Уйти из этого мира, где она не в безопасности. Где если не те люди узнают, откуда она, то ее не оставят в покое.

Да и что я могу ей предложить? Глушь, где зима долгая, а лето короткое. Деревенская изба, хозяйство и… что еще? Я сам, со всеми своими шрамами, со всеми ошибками, с целым ворохом нерешенных проблем и теперь еще с женой, вернувшейся после бегства. Женой, которую я в один день поставил перед таким же выбором… Она поехала со мной тогда. И что из этого вышло?

Вера – городская учительница. У нее там, за расколом, целая жизнь. Сколько раз она рассказывала о ней как о чем-то далеком, но я-то видел, как у нее глаза загорались, когда она вспоминала своих учеников, свои книги, свою работу. И все эти иномирские штучки.

Она не создана для того, чтобы топтаться по этим сугробам, таскать воду из проруби и жить чужой жизнью. Может, здесь и сейчас она даже думает, что могла бы быть счастлива... но сколько времени продлится это "может"?

Я стоял, стискивая пальцы, пока не почувствовал боль в костяшках. Вера ушла за поворот, исчезла из виду, и только снежная дорожка осталась, словно след на сердце. Внутри все оборвалось. Но я знал, что так правильно. Я не стану ставить ее перед выбором. Пусть возвращается домой.

Зато память услужливо подкинула картины, как я целовал ее накануне. Как ее волосы пахли чем-то сладким, как она дрожала в моих руках. Как я говорил себе: "нельзя", а сам жадно ловил ее губы, будто последний раз дышал. Она смотрела на меня с такой верой, такой надеждой, что мне самому хотелось в нее поверить. В нас поверить. Но… нет.

Я глубоко вдохнул морозный воздух, пытаясь прийти в себя. Все внутри сжималось, но я знал – ей сейчас хуже, чем мне. Ей нужно время. Нужно остыть, успокоиться. Дальше деревни она все равно не уйдет…

Я медленно повернулся к дому, словно готовясь нырнуть в ледяную воду. Толкнул дверь. На пороге меня встретила Жанна. Глаза ее блестели, щеки горели, губы поджаты. Она уже смыла слезы, осталась только маска самодовольства.

– Ну вот, и хорошо, что эта девка ушла! – сказала она с ядовитой радостью. – Теперь все будет, как прежде. Я здесь, Томас здесь, ты… Мы поедем домой и…

Я не дал ей договорить. Не повысил голос, не вспылил. Просто посмотрел на нее – спокойно, холодно, так, как никогда раньше не смотрел. От этого взгляда она отшатнулась. Слова, похоже, застряли невысказанными.

– Как хорошо, что ты приехала, Жанна, – сказал я тихо, и показалось, что в комнате сделалось так же холодно, как и на улице. – Как нельзя кстати.

Она замолчала, растерянно моргнув. Народ в избе тоже притих, не понимая, к чему я веду.

Я обвел взглядом комнату.

– Вашек, – обратился я к старосте, тот брови нахмурил, –