Когда правитель города убедился, что его сын действительно научился столь замечательному искусству, он решил собрать гостей и устроить по сему случаю торжество, во время которого Ваня должен был сделать первый опыт со своей работой и на своем голубе подняться и полететь по воздуху.

Когда все было готово и все приглашенные на пир съехались, правитель пригласил гостей пожаловать в сад и полюбоваться искусством его сына.

Ваня же, подобно своему учителю, предстал перед зрителями с узелком в руках и ожидал приказа отца, чтобы приняться за сборку своего голубя. Когда же отец велел ему приступить к делу, то Ваня тотчас же развязал свой узелок и стал прилаживать один к другому находившиеся в нем нумерованные бруски с вложенными в некоторые из них стальными пружинами. Скоро из брусков образовался голубь, и Ваня спросил отца:

— Куда прикажете лететь — вверх или вдаль?

— Поднимись несколько вверх, как воздушная птица, кругообразно опус тись на землю и сядь на свое место, — ответил ему отец.

Ваня приступил к голубю и, сев на него, прижал одну из пружин. Голубь взвился в воздух и взлетел так высоко, что Ваня лишился от страха настоящего рассудка, и вместо того, чтобы надавить другую пружину, он нажимал ту, которая способствовала полету вверх, и через то продолжал подниматься все выше и выше и скоро скрылся совсем из виду, и сам он также не видел сверху ни своего города, ни земли, ни моря.

Когда же Ваня пришел немного в себя и захотел спуститься вниз, то опять нажал не ту, которую следовало, пружину и вместо спуска быстро понесся вдаль. И таким образом Ваня улетел за тридевять земель в тридесятое государство. Однако, пролетев столь огромное пространство, он в конце концов все-таки научился как следует орудовать своим изделием.

И по прошествии некоторого времени, долетев до одного прекрасного по виду города, он решил здесь спуститься на землю, и, нажав нужную для того пружину, он спустился вниз, прямо на крыльцо к одному из местных купцов. Здесь его взяла полиция и стала производить допрос, чей он, откуда, как его зовут и проч.

В тогдашние времена разных языков не понимали, а потому и Ваня не мог понять, о чем его спрашивали, и на все вопросы он отвечал только:

— Я ничего не знаю.

Его так и прозвали «Незнайкой» и таскали по судам, и все дознавались, чей он и откуда. Наконец его доставили к главному судье того города.

Судья, осмотрев Ваню с головы до ног, понял, что он происходит от знатного рода, о чем свидетельствовало его благородное и красивое лицо, и Ваня был взят судьей в его дом, и ему предоставлено было право беспрепятственно ходить по всему городу; и вместе с тем отдан был приказ, чтобы встречавшиеся с Незнайкой отдавали бы ему честь.

У судьи была единственная дочь юных лет и замечательной красоты. Она находилась в своей опочивальне, которая двумя окнами выходила на улицу, и молодая девушка очень любила часто сидеть под косящатым[55] окном и смотреть на прохожих и проезжих.

Мимо окон судейского дома нередко проходили мужчины, видя которых, дочь судьи сильно волновалась и через то болела, так что в одно прекрасное время отец вынужден был пригласить даже доктора для оказания помощи его дочери. Доктор, осмотрев больную, сообщил отцу о причине болезни:

— Ваша дочь влюбляется в молодых людей и через то сильно волнуется и болеет, — сказал судье доктор.

После этого сообщения судья стал придумывать способ, как бы избавить дочь на будущее время от повторения ее болезни, и скоро он нашел к тому одно подходящее средство: он решил поселить свою дочь в уединенном месте.

Город находился близ взморья; открытое море находилось в пятнадцати верстах. И тут был дикий пролив, посреди которого был скалистый остров, на котором в одном месте рос лес. Вот на этом-то острове судья и устроил для своей дочери светлицу, куда и отправил ее, чтобы, с одной стороны, сохранить ее девичью чистоту и красоту, а с другой — чтобы избавить ее от болезни, которая появлялась у нее через то, что она влюблялась в молодых людей и сильно волновалась.

Незнайка был помещен судьей в своей прежней комнате, и из нее был ясно виден пролив, соединявший открытое море с взморьем.

В один прекрасный вечер Незнайка сидел и смотрел в окно на пролив и покуривал крученую папиросу. Вдруг он заметил в проливе огонь, как бы горела свеча. «Ох! Едят тя мухи, — сказал про себя Незнайка, — то, верно, военные или коммерческие суда идут. Ах, чтобы мне теперь там быть, глядишь — увезли бы меня на родину».

В конце концов он вспомнил про свое изделие, вынул из поддевки узелок, склал своего голубя, затем растворил окно, и, сев на голубя, он полетел прямо на огонь в уверенности, что попадет на корабль…

Но вместо корабля Незнайка прилетел на балкон чертога судейской дочери. Сойдя с голубя, он направился внутрь чертога и, войдя туда, увидел, что на диване под собольим одеялом спит молодая красавица. От крепкого сна обнажились ее белые груди и разгорелись уста.

Не спрося хозяина, Незнайка стал осматривать чертог и закурил крученую папиросу. Потом, подойдя опять к спавшей, он стал всматриваться в ее нежное лицо и белые груди и наконец решился поцеловать ее. Но, поцеловав трижды сонную, он вдруг почувствовал страх и стыд за свой поступок и тотчас же вышел из чертога, сел на своего голубка и полетел обратно к себе домой.

Он решил, что на следующий день полетит пораньше и захватит девушку еще не спящей.

После ухода Незнайки красавица проснулась. Она слышала сквозь сон целования в уста и запах дыма от папиросы, но не могла объяснить себе, что это было: сон, грезы, или же все это в действительности с ней происходило. Она призвала к себе свою гувернантку, которая жила при ней неотлучно, а также всех своих нянюшек и мамушек, которые отцом ее были приставлены для ухода за ней в числе двенадцати человек, и объяснила им свое приключение.

Выслушав свою барышню, старшая мамушка сказала ей:

— Послушай, милая наша барышня, мы ведь не толковательницы снов; да и был это не сон, а грезы, приключившиеся оттого, что уж очень много думаешь о женихах и замужестве.

На другой день после посещения спящей красавицы Незнайка, дождавшись вечера,