тебя и буду поджидать, как уговорено, – обрадовался мужик.

Распрощался Гришук с ним и пошел по городу: где уздечку поглядит, где седло поругает, где орехов в меду прикупит. А народ за спиной шепчется, посмеивается, головами качает.

«Пусть себе смеются, – думает Гришук, – мне с ними за одни столом не сидеть, кикимору освобожу и прочь уеду».

Так весь день и проходил, к вечеру только к дому пустому воротился. До самого порога народ за ним по пятам шел, и мужик чернявый с ними, да за спинами чужими все прятался.

Только переступил Гришук порог, а кикимора к нему.

– Воротился! А я уж не верила, думала, тоже обманешь, как Богдашка мой, бороду нацепишь, черным покрасишь, будто не признает никто. Но я все вижу, всех узнаю.

– Стало быть, видела Богдана своего? – прищурился Гришук.

– Видела, – вздохнула кикимора. – Вон, у ворот самых выглядывает. Только он прежде без бороды был и беленький, а теперь черный стал, точно в саже вымазался.

– А как же ты его узнала?

– По глазам, – вздохнула кикимора. – Глаза-то у него с прищуром. Я, глупая, раньше думала, значит, внимательный, а теперь вижу: злые глаза, нехорошо глядит. – Кикимора опустилась на лавку и вытерла слезу. – И зачем я, дурочка, пошла за ним? Ох, горе мое горькое!

– Погоди, не вой, – шикнул Гришук, а сам в печь полез.

Кикимора так и подпрыгнула на лавке.

– Ты куда ж это? Нет там еды никакой, я не пекла.

А Гришук в самое устье залез, руку в трубу просунул и давай шарить. Шарил, шарил, наконец нащупал трубочку маленькую, пошатал ее туда-сюда да и вынул.

– Вот он, Груня, запор твой где запрятан.

Та глазища вытаращила, смотрит и молчит, а потом как завоет:

– Ой, и почто же ты меня освободил? Куда мне теперь, горемычной, податься? Как дом родной отыскать?

Гришук нахмурился, бросил палочку тростниковую на стол, гусли подхватил.

– Коли ты снова выть вздумала, так я лучше на улице ночевать стану.

Замолчала та, на него глаза большущие подняла.

– А я как же? Куда же мне деться-то?

– Ты теперь свободная, все дороги перед тобой открыты. Хочешь – Богдана своего лови да к ответу призывай, а нет, так домой к отцу-матери возвращайся.

Всхлипнула Груня, слезы утерла:

– Ну его, Богдашку, бог ему судья. Воротилась бы я домой, да дороги не знаю. Кабы кто добрый проводил меня, я бы в пути коня его стерегла, а уж дома отец с матерью отблагодарили бы.

Жалко Гришуку кикимору: забросила ее судьба в чужие края, люди тут лихие, а она молодая, бестолковая, пропадет одна. Да только и своя доля сердце бередит, спать спокойно не дает.

– Проводил бы я тебя, Груня, коли по пути нам. А медлить мне нельзя боле: иду я к самому Хозяину иномирному про жену любимую узнавать.

Всплеснула кикимора руками, щеки худые обхватила.

– Так ведь и мой домишко там, при Хозяине нашем! Большая людская деревня на берегу стоит, а на другом – Хозяина с Хозяйкою дом единственный, а за ним лес с болотами, вот в тех болотах-то и живу я с батюшкой, с матушкой да с сестрицами.

– Ну что ж, твое счастье, по пути нам, – усмехнулся Гришук. – Только надобно тебе коня добыть, я быстро поеду, останавливаться попусту не буду.

Повеселела кикимора, с лавки вскочила, ходит по горнице, с полу все подбирает, по местам расставляет.

– А мне лошадь не нужна, ты сумку свою приоткрой да скажи: «Полезай, гостья званая, покуда назад не выпущу» – я и залезу в сумку. Нужна буду – ты опять сумку приоткрой да и скажи: «Выходи, Груня, полно гостить» – я и вылезу. А уж как домой придем, я за тебя словечко замолвлю перед Хозяином.

Вдруг замерла посреди горницы, головой замотала туда-сюда, носом давай водить, да как взвизгнет:

– Горим! Пожар! – к двери бросилась.

Гришук с лавки поднялся, чует – гарью пахнет, сумку свою да гусельки взял, дверь толкает – не поддается, знать, снаружи кто подпер. А из подпола дым повалил горький, едкий да вдруг пламя как вырвется.

Заверещала кикимора, давай в окна барабанить, да те ставнями забраны – не открыть. Схватила Гришука за руку, к окну его волочет, а тот кашляет, спотыкается, совсем в голове все мутно от дыму да жару.

– Водицу свою открой! – кричит кикимора, только тот едва ли слышит ее Гришук: совсем плох от дыму, на пол валится да кашляет.

Схватила Груня бутылек, отхватила пробку и брызгает на него. Гришук кашлять перестал, прояснились глаза, забрал воду у кикиморы, сумку распахнул.

– Полезай, гостья званая, покуда назад не выпущу.

Стояла перед ним Груня и в миг пропала, будто не было, да некогда Гришуку дивиться – спасаться надо. Налил в горсть водицы Матушкиной и давай ее на огонь брызгать. Зашипел тот, зафыркал и стихать стал. Пробрался Гришук к окну, хватил его табуретом и выбрался наружу.

А за воротами народ собрался, кто с ведрами, кто с корытами воду тащит. Увидели гусляра, под руки подхватили его.

– Слава богу, выбрался!

– Воды ему принесите, воды!

– Разойдитесь, воздуху ему надо!

– Знахаря к нему пропустите, знахаря!

Отмахнулся Гришук от знахаря, воды только выпил.

– Где лошадь моя?

Смотрит – мечется Гнедушка по дороге, а в руки никому не дается: разбегается от нее народ. Пригляделся, а она не просто так мечется: мужика чернявого по земле волочет, запутался тот в поводе, лошадь его за руку и тащит. Подошел Гришук к лошади, позвал ласково, по шее взмыленной огладил да давай мужика отвязывать, а народ на того как накинулся:

– Вот он, поджигатель проклятый! Видели его с огнем!

Схватили его за бороду и ну таскать, глядь – а борода-то ненастоящая, в руках осталась.

– Так это ж плотник, что дом ставил! – крикнул кто-то из толпы. – Ату его, братцы! В колоду да сжечь!

– Погоди, народ, – осадил Гришук, – не годится это – без суда казнить. – Повернулся к мужику, за ворот на ноги поднял. – Почто же ты, Богдан, любимую свою сперва в доме чужом запер, а потом и вовсе погубить решил? Разве так с женой поступают?

Молчит Богдан, да старик один, что рядом стоял, и говорит:

– Коли о кикиморе речь, так поди не из-за любви он ее за собой водил. Кикиморы, известное дело, клады видеть умеют. Знать, потому и таскал, что клад найти надеялся, а как устал искать, так и решил избавиться.

Нахмурился Гришук, схватил мужика за шиворот и давай трясти:

– Правду старик говорит? Ради клада девку из дому скрал?

– Да