возле люльки да принялся струны перебирать, колыбельные вспоминать. Мальчонку звуки незнакомые с крику сбили – замолчал, слушает, только изредка, как голод напоминает о себе, попищит жалостливо да снова смолкает. А дед Афоня из избушки вышел, огляделся, Гришука увидел – и замер на пороге. Постоял так, повздыхал и вышел, а за собой козу вывел, да непростую, шерсть под солнышком так и вспыхивает искорками, так и струится по бокам ручьями золотыми, а на боку гребень деревянный запутался. Подвел Афоня козу поближе, зыркнул снова на Гришука, привязал ее и доить принялся. Потом достал откуда-то пустой коровий рог, налил в него молока жирного и над люлькой склонился.

– На вот, голосистый, покушай.

Мальчонка схватил руками рог и принялся жадно сосать прикрепленный к нему кожаный мешочек.

– Ишь, ты, голоднющий какой! – удивился Афоня. – А говорят, этим молоком всю землю накормить можно. Неужто Митюша больше Земли-матушки съесть может?

– Значит, знаешь, чью козу свел? – откладывая гусли, спросил Гришук.

Афоня вздохнул и посмотрел на внука.

– Как не знать! Не всякая коза золотую шубу носит. Да я не уводил: она всегда в лесу моем бродит, услыхала, что Митюша плачет, и пришла, ну я ее веревочкой-то и привязал. – Он повернулся к Гришуку и посмотрел на него голубыми глазами, такими же большими и невинными, как у Митюши. – Я ж не для своего удовольствия: мне внука кормить надо! Он, вишь, махонький совсем, только молоко и может сосать. А теперь козу заберешь, что кушать будет? Помрет ведь.

Старый леший всхлипнул и стер крупную слезу.

Гришук отвел взгляд и задумался.

– А откуда он вообще у тебя взялся? Человеческий же вроде.

– Эх-эх, – вздохнул Афоня, забрал у Митюши пустой рог и принялся качать люльку. Мальчишка зевнул и стал жмурить глазки. – Ясное дело – человеческий, мои-то пра-правнуки уже давно сами бородатые ходят. А этот… Да кто его знает, откуда взялся. Месяц назад пришла откуда-то ночью девка нездешняя, принесла кулек этот, на пенек положила да и оставила. Я было на село его принес – не признает никто, ну оно и понятно: там своих ртов хватает. Хотел Кикиморе подкинуть, все ж таки баба какая-никакая, – не взяла, только и посоветовала, что молоком коровьим или козьим кормить по пять раз на дню. А тут коза эта подвернулась, ну я и оставил его себе, не бросать же в лесу одного: пропадет, мал больно. Теперь вот не знаю, как быть: и козу вертать-то надо, все поля посохли, думаешь, не вижу, и голосистый этот крепко за душу взял, зараза!

Леший стукнул кулаком по столбу, начавший дремать Митюша испуганно вздрогнул, завозился и захныкал.

– Да тихо ты, тихо, не скули, – шикнул Афоня, размазывая по щекам слезы. – Не бросит тебя дед, не боись. Может, лосиха выкормит али медведица, мало, что ль, зверья в лесу?

Митюша еще немного похныкал и наконец уснул. Афоня постоял над люлькой, пошмыгал носом, потом подошел к столбику, отвязал козу и протянул веревку Гришуку.

– Забирай, ты ж за ней пришел.

Гришук не берет, смотрит на старика да на люльку, и у самого слезы на глазах наворачиваются.

– А как же Митюша-то? Чем кормить будешь?

– Не твоя забота! – сердито рыкнул леший. – Что, зверей в лесу мало? Вон я белок и кроликов сколько выкармливал, чай, и с этим разберусь. Бери, пока добром отдаю, да ступай к Ладе!

Гришук принял веревку, а все неспокойно на сердце.

– Ты не серчай на меня, дед Афанасий. Не по своей воле козу забираю, сам знаешь, мировая нужда. Но и вас в беде не оставлю, куплю тебе козу в селе.

Ничего не сказал Афоня, плечами только дернул да снова над люлькой склонился, а Гришук с козой к селу пошел.

Глава 34

Распахнулось небо синее,

Раскатилось гулким хохотом,

Напоило поле жнивное,

По реке промчалось рокотом.

Всю ночь поднималась Лада на горы, с первым лучом солнечным протянула ладони отцу, а в них – кувшин хрустальный, молока жирного желтого полный. Вздохнуло небо с облегчением, плечами повело, отряхнулось от пыли знойной – стукнули по дороге крупные, словно виноградины, капли, взбили песок сухой, толкнули камешек круглый, прямо по клюву соловья щелкнули и зашуршали, расхаживаясь, заплясали по листьям, головам и крышам. Поднял Афоня люльку, накрыл кожухом и в избу понес. Едва двери затворил, слышит – стучит кто-то. Думал, белку или пичужку спросонья дождь сбил с ветки, а за дверь глянул – и ахнул: стоит у порога козочка белая, под дождем отряхивается, как увидела щелку в двери, так рожками вперед сама и полезла.

Завозился в люльке Митюша, захныкал, а у деда рог со свежим молоком наготове. Хоть и не такое жирное да сладкое, как у той, а все ж теплое, ароматное. Поворчал внучок да сосать принялся. Радостно Афоня на дождик первый смотрит, рассказывает внуку, что да как, а сам Гришука вспоминает добрым словом. Не обманул, не обидел дитя малое.

Гришук же хоть и рад, что козу для лешего добыть удалось, но на сердце тяжко: не показывает зеркальце волшебное Ясну. И Лада сколько ни ворожила, тоже сестру увидеть не смогла. А путь дальше точно в тумане: раньше сердцем чуял Гришук, куда свернуть, а что обойти, теперь же будто оборвалась ниточка заветная, что тянула его к Ясночке – выйдет на крыльцо и не знает, на восток ему идти али на запад.

Стали у Юна совета спрашивать – долго тот думал, книги волшебные листал, наконец сказал:

– Не знаю наверняка, что приключилось, а гадать в таком деле я не привык. Одно ясно: не видит жену твою живая сила. Поезжай-ка ты от нас теперь на север, пока не увидишь село большое у реки, а за рекой у леса один-единственный домик. Никто к тому домику без большой нужды не ходит, а в лес и вовсе ступать страшатся. Там мой стрыйчич[10] живет. Хозяин он тех краев, куда каждый в свой час уходит, да никому воротиться не писано, а дом его стоит на самой грани, где жизнь со смертью встречаются. Знает хозяин тот Мороза, и весь двор его несметный как никто не знает. У него и спроси, отчего зеркальце Ясну не показывает, кроме него никто загадку не разгадает.

Как услышал Гришук про Хозяина, чей дом на границе со смертью стоит, защемило сердце, брызнули слезы из глаз: коли в царстве его Ясночка, так не вернуть ее уже, только