недотепа! Не признал! Кому ж еще, как не Гришуку-гусляру, Груню мою выручить на ум бы пришло?!

Домовой протянул Гришуку палочку с грибами и подсел поближе.

– Ты про Хозяина нашего дурного не думай: он суров, да справедлив. К тому ж про тебя тоже наслышан, уж и Микита, и Афанасий-лесовик слово доброе о тебе передавали. Так что ждет тебя Хозяин. Да и мы с Груней спасителя своего не забудем. Главное – Хозяюшку его не обидеть ненароком: он ее страх как любит. Ну да ты парень негордый, даже к кикиморе с сердцем отнесся. – Тиша достал другую палочку и отложил в сторону, а третью уже себе взял. – Как доберемся до деревни нашей, ты у моста меня жди: я Груню наперво отведу домой, а потом ворочусь да к Хозяюшке тебя сведу. Ты ей все, как есть, расскажи, не утаивай: она у нас добрая, до чужого горя участливая, за тебя перед мужем заступится. А уж там сам разберешься, как быть.

Домовой помолчал, обгладывая грибы с палочки, поворошил угли и кивнул Гришуку:

– Нет у меня всего знания-то, да и почто оно мне? Только смекаю я, что, кабы была Ясна в том краю, откуда не воротишься, уж давно весть об этом раскатилась по всем землям, не было бы нам ни лета теплого, ни урожая обильного: она хоть дочь и непокорная, но все ж отцом и матерью любимая. А раз небо-то тихое да земля гладкая, знать, жива твоя Ясна.

Ничего не ответил Гришук, но на сердце от слов домового светлее стало.

Глава 38

Далеки те пути-дороженьки,

Что к любимой полями стелются,

И идти по ним тяжелешенько,

Лишь надеждою сердце теплится.

Одну седмицу ехали, да еще две или три после. Прямо вел Тихон, точно чуял путь к дому короткий.

– Домовой с края земли дом родной отыщет, – весело шепнула Груня. – Хоть в бочке его в море кидай, все одно – назад воротится.

Удивился Гришук, хотел у Тихона спросить, да так и не выдался случай. Утром по туману заехали в холмы, а как солнце марево разогнало, махнул домовой рукой в сторону реки, улыбнулся, вздохнул с облегчением.

– Вон оно – село-то наше. Воротились наконец.

Глядит Гришук с холма: и правда, раскинулись под небом ясным, точно скатерть лоскутная, поля с хлебами золотыми, луга с горстями овец и коров, дворы с огородами и хлевами, озерцо на окраине, все к реке так и жмется, того и гляди в воду скатится. А за рекой частоколом темным лес стоит: дерево к дереву. И словно до края самого тянется тот лес непроглядный: ни полянки, ни просеки, только у самой реки, перед мостом, дом одинокий.

– Это Хозяев дом и есть, – шепнула кикимора, прижимаясь к домовому. – Ох, страшно мне, Тишенька: погонят меня отец с матерью.

– Со мной не погонят, – выпутывая из ее волос хвою и листья, успокоил домовой. – А ежели и погонят, вместе не пропадем, а одну, дуреху такую, уж не оставлю.

– Хороший ты у меня, Тишенька, – вздохнула кикимора, ласкаясь щекой к грубой ладони. – И почему я за тебя сразу не пошла?

Домовой ничего не ответил, только провел ладонью по зеленоватой коже да в плечо свое Груню уткнул, а сам к Гришуку оборотился:

– Здесь расстанемся ненадолго. Ты, хошь, по селу поезжай, хошь – к мосту напрямик, а я дела семейные улажу – и к тебе. К обеду, чай, поспею. Раньше-то к Хозяюшке все одно не попасть: людей она врачует, а после полудня выйдет на лужок за травами, мы и подойдем, будто мимо шли.

Груня голову от плеча Тихонова подняла, слезы вытерла.

– Прощай, Гришук-гусляр! Весь век добром вспоминать тебя буду за то, что несчастную пожалел, в беде не бросил. И подарила бы тебе чего, да нечего, сам видишь, в одной рубахе осталась, глупая, – кикимора всхлипнула, но выть не стала. – Вот коли батюшка смилуется, так являюсь еще с подарочком.

– Не за подарки я тебя из беды спасал, – ответил Гришук. – Будь счастлива, Груня, людям лихим не верь да Тихона держись крепко.

– И ты свое счастье отыщи, – улыбнулась Груня. – Не может быть, чтоб такой человек да не отыскал, что ищет.

Долго смотрел Гришук, как спускаются под горку, прижавшись друг к дружке, коренастый невысокий домовой и худенькая кикимора, а думы его далеко были, да все о любимой. И добрался он до Хозяина, только на радость или на беду? Говорил домовой, что, будь Ясночка на том свете, так давно б ее Земля и Небо оплакали, вроде и правильно оно кажется, а все ж гложет сердце мысль горькая, не дает покоя. Так бы и стоял весь день, сердце бередя, да спасибо Гнедушка к траве сочной потянулась, из дум тяжких вытянула.

Расседлал Гришук лошадь и пустил на луг пастись, а сам под деревцем присел и гусельки достал. Не трогал он струн от самого Ладиного терема, да домовой с кикиморой упросили. И с первым тихим перезвоном легче на душе становилось, точно дождичек летний омывал ее от пыли после долгой дороги. Вот и сейчас запели гусли под рукой, и подумалось Гришуку, что прав домовой: к Хозяину идти надобно для того лишь, чтоб дорогу к терему ледяному спросить. Так и сидел, с гусельками обнявшись, душу им изливал, опомнился, когда солнце уже высоко поднялось, подозвал Гнедушку да в село подался.

Улицей решил не ехать, глаз людских лишний раз не видеть: крепко злоба людская в городе торговом сердце ужалила, до сих пор досада брала.

«Тяжко людям у границы нашей жить, страх первобытный сердца очерняет, – вспомнил он слова домового. – Оттого и стоит дом Хозяюшкин у самой грани, чтоб за людьми присматривала да вовремя с пути недоброго отводила. Так и выходит: Хозяин-то он больше о нас печется, за нами присматривает, а у Хозяюшки сердце все о людях болит, хотя и про нас не забывает».

Долго ехал Гришук вокруг села, самые дальние избы объезжал. Живет село своей жизнью, о чужой не печалится: кто забор кривой правит, кто крышу сызнова кроет, кто по двору кур гоняет. Золотятся хлеба на полях, только не пришла еще пора страдная, колосья не все солнышко впитали, ловит последние деньки народ, глубоко вдыхает да на небо посматривает, погоду на покос выгадывает.

Тянется село, ни конца ни края не видать. Спустился Гришук промеж холмов и не знает, туда ли он едет али сбился с пути. И