какая ж она девка?! – сплюнул Богдан. – Она ж кикимора! Да вот бестолковой оказалась, ни один клад найти не смогла! Почто я буду нахлебницу эту за собой таскать?

Замахнулся Гришук кулаком, да кикимора из сумки шепчет:

– Оставь его, душу свою не черни. Люди простят, бог не спустит. Коли правда виновен он, так воротится ему моя печаль.

Ничего не сказал Гришук, швырнул Богдана на землю, на лошадь вскочил и прочь поехал. Долго народ вслед за ним бежал и остаться звал, самый лучший дом для ночлега предлагал да угощения, только гусляр и головы не повернул, так и выехал в ночь из города нерадушного.

Глава 37

Не отсушишь, водой не отвадишь,

Коли сердце до сердца тянется.

Не забудешь, питьем не отладишь,

Лишь одна она сердцу глянется.

– Что же ты рано так поднялась? – всплеснула руками Метелица. – Птицы еще петь только начали, а ты уже на ногах!

– Сон мне странный снился, – ответила Ясна, задумчиво в окно глядя. – Будто человек один в огне имя мое кричал, звал. И будто знала я, что это за человек, и горько мне было оттого, что в огне он. Хотела к нему броситься, да пламя подступиться не дает, хотела за водой бежать, да тьма кругом непроглядная, только дом один и пылает. Стала я землю руками брать и огонь закидывать, палец уколола обо что-то и проснулась. К чему такое снится, нянюшка?

– Известное дело к чему! – ответила та, усаживаясь рядом с пяльцами. – Люди за лето от жары утомились, вот и зовут тебя, чтобы ты им прохладу принесла скорее. Да только люди-то вечно недовольны то теплом, то холодом, их слушать, так никакого порядку не будет. Рано еще, Ладино время не кончилось, пусть ее просьбами своими донимают.

– Отчего ж другие люди не снятся, один только? – удивилась Ясна.

– Кто ж его разберет? – отмахнулась Метелица. – Знать, запомнился чем: бородой али ростом богатырским, вот и снится теперь за всех людей.

– Нет, не то, – покачала головой Ясна и взялась за прялку. – Другое что-то, точно ниточка какая к нему тянется, да все из рук выскальзывает, не ухватить.

– Полно сердце снами пустыми бередить! – рассердилась Метелица. – Это девки людские правды не знают, так на воде гадают, а нам о таком и помышлять стыдно.

Тем же вечером пришла Метелица к Морозу, на колени упала, слово молвить просила.

– Молви, коли важность какую принесла, – кивнул Мороз.

– Тает твое колдовство, князь, – поднимая голову, вздохнула Метелица. – Видит Ясна своего гусляра во сне. Имени не помнит, но сердце о нем тревожится, оттаивает, стало быть.

Нахмурился Мороз, головой качает.

– Скоро лето кончится, засыпать природа станет, и сердце уймется, застынет снова. А покуда про гусляра ни слова ей, в сторону разговоры все отводи да работы дай побольше, пусть узором каким себя займет али шубу мне новую пошьет.

Поклонилась Метелица и прочь пошла, а Мороз крепко задумался. Уж коли льдом скованное сердце гусляра чует, знать, не так все просто здесь. Кабы и правда не добрался он до терема ледяного. Только как ему помешать? Не Морозово сейчас время – Юнова власть на земле, только и остается в тереме сидеть да на воду гадать. Ну да в чем беда? Мимо осени не проберется, а уж там чем дальше, тем больше у Мороза власти будет – найдет, как гусляра унять.

* * *

Долго ехал Гришук, не оглядываясь, дальше гнал Гнедушку от города недоброго, от людей, что хуже черта самого. Молчала и кикимора в сумке у седла, не выла, на свободу не просилась, знать, о своем думала, али дремала. Раз ли солнце всходило, больше ли – неизвестно, стало темнеть сызнова, спохватился Гришук, что не один он едет, что Груня у седла небось уморилась совсем и от тряски, и от голоду. Нашел полянку под деревьями, сумку отвязал, открыл.

– Выходи, Груня, полно гостить.

Глядь – стоит перед ним кикимора, глаза – заспанные ли, заплаканные ли, кто разберет – протирает.

– Приехали уже, что ли?

– Нет еще, – отвечает Гришук, а сам лошадь расседлывает. – Надобно лошади дать отдохнуть, и нам поесть и вздремнуть не помешает.

Пожала Груня плечиками худенькими.

– Вздремни, коли есть нужда, мне отдых не нужен. Только в лес меня отпусти на четверть часа, а уж потом отдыхай, а я буду сон твой стеречь.

– А не боишься одна по лесу ходить? – усомнился Гришук. – Темнеет уже.

– Чего там бояться? – удивилась кикимора. – С лешими я на одном языке говорю, а от людей спрячусь так, что и вплотную подойдут, не заметят.

– Ну иди, коли есть нужда, – отмахнулся Гришук, достал припасов из сумки да сел на бревно.

Сидит, хлеб жует, думу невеселую думает, однако чует – не один он здесь, смотрит кто-то из чащи, а близко не подходит. Сперва подумал, Груня это, да только с чего бы она вдруг прятаться стала? Доел Гришук кусок хлеба, а второй на камень положил да отошел, будто лошадь позвать. Слышит – сзади зашуршало тихонечко так. Обернулся Гришук да как схватит гостя незваного. Закричал тот, зарычал, точно зверь лесной, только Гришука таким разве проймешь, знай себе вяжет. Повязал, отошел, глядит – перед ним мужичок небольшой с бородкой косматой, реденькой, руки распутать пытается, пыхтит. Покачал Гришук головой.

– Ты чего ж это, брат, воровать удумал? Али не знаешь, какое нынче за воровство наказание?

Притих мужичок, глянул на гусляра – смотрит Гришук, а глаза-то молодые совсем и усталые-усталые.

– Видит бог, не со зла дело лихое замыслил, – вздохнул мужичок. – Я уж год по городам и весям таскаюсь: голодно больно.

– А чего ж ты таскаешься без дела? – удивился Гришук. – Вроде не хромой, не безрукий, можно было бы и работу добрую сыскать, а не на большак идти.

– Оттого и таскаюсь, что дело есть, – огрызнулся тот. – И не разбойник я никакой, просто мимо шел, а тут ты со своим хлебом.

Видит Гришук – мужичок-то весь худой, кости торчат, сидит, шатается.

– Ну так попросил бы добром: странник страннику не откажет. – Отломил хлеба кусок, ему протягивает. – Угощайся.

Мужичок так и подскочил на месте, вцепился в хлеб прямо зубами, рычит, рвет его, что зверь мясо. Вмиг прикончил кусок да на сумку смотрит. Гришук еще отломил, потом еще, так всю краюху мужичонке и скормил. Съел тот хлеб, заулыбался.

– Спасибо тебе, добрый ты человек! Иные только били, хоть я и добром просил, а ты пожалел. Век тебе благодарен