— Но если его нарезать, сбрызнуть маслом, посыпать этими душистыми травами с вашего огорода и запечь до хрустящей корочки… — загоралась я, и глаза у меня, наверное, блестели, как у фанатика.

Гастон фыркал, но брал нож. Его старые, узловатые пальцы танцевали с лезвием, превращая картофелину в идеальные ломтики.

– Ну, показывай свое мастерство, — говорил его взгляд. Через час кухню заполнил божественный, дразнящий аромат. Гастон, пренебрегая приличиями, схватил с противня обжигающе горячий ломтик, сунул в рот и зажмурился. Жевал долго, сосредоточенно. Потом кивнул. Один раз. Скупо. Это было высшее признание.

Так на свет появилось наше новое меню. Тонкие лепешки из местной муки, которые я научилась раскатывать тоньше, начиняя их тушеными грибами с луком и ароматными травами. Густой, бархатистый суп-пюре из картофеля и кореньев, который Рауль, ложка за ложкой уничтожая целую миску, окрестил «пищей для восстановления сил». А моей любимой победой стал ягодный кисель. Местные ягоды были кислыми, и варили из них нечто невразумительное. Я показала, как растереть их с ложечкой густого меда, а для загущения использовать крахмал из корней особого папоротника, который Гастон знал, но никогда не использовал таким образом. Когда я разливала по чашкам густой, рубиновый, дрожащий кисель, на кухне воцарилась благоговейная тишина. Роберт, обычно сдержанный, попробовал, и на его суровом лице расплылась медленная, по-настоящему светлая улыбка.

– На вкус как… как будто лето в ложке осталось, — сказал он смущенно, и эти простые слова прозвучали для меня лучше любой похвалы.

Их забота, настоящая, не показная, жила в мелочах. Она не требовала слов, она просто была.

Однажды утром на моем привычном месте у кухонного стола я обнаружила аккуратно сложенную мягкую подушечку, сшитую из старого, но выстиранного до мягкости сукна.

– Чтоб не затекало, — бросил Рауль, не отрываясь от заточки своего огромного ножа, будто речь шла о погоде.

Роберт, заметив, как я в раздумьях смотрю на верхнюю полку в кладовой, молча приносил лестницу, ставил ее, крепко придерживал одной рукой и стоял на страже, пока я копошилась с банками. Его ладонь, лежащая на перекладине рядом с моей ногой, была молчаливым, но абсолютно надежным обещанием: «Не упадешь».

А Эрнан… Его забота была самой тихой и самой зоркой. Теперь, когда его руки касались моей кожи — будь то нежный массаж уставшей спины или просто объятие перед сном, — его пальцы внимательно, как карту, исследовали знакомую территорию. Он искал не страсть, а следы усталости, или не приведи боги, новые синяки. Он ничего не спрашивал вслух, но его прикосновения были безмолвным диалогом: «Все хорошо? Ничего не болит?». И однажды, когда я, встав на цыпочки, с трудом пыталась накинуть тяжелую новую штору на карниз в очередной почти отремонтированной гостевой комнате, он просто подошел сзади. Беззвучно взял ткань из моих рук, легко водрузил ее на место, а потом обвил меня руками, прижал к своей груди и, губами коснувшись виска, прошептал: «

– Тяжелое — это наша доля. Твоя — придумывать, куда эту штору вешать.

И я рассмеялась, оборачиваясь и целуя его в уголок твердого, улыбающегося рта.

Вечерами мы все чаще собирались не среди разобранных вещей, а в почти готовом главном зале таверны. За длинным, грубо сколоченным, но уже отшлифованным столом мы ели при свете масляных ламп. Гастон, примостившись в углу, ворчал, что его святыню-кухню захватили варвары со странными идеями, но свою порцию нового супа или лепешки уплетал первым и дочиста. Рауль оживлялся, рассказывая какие-то байки, которые мне кажется выдумывал на ходу, Роберт вставлял меткие, точные ремарки, а Эрнан сидел рядом со мной. Его ладонь лежала на моем колене — тяжелая, теплая, якорь, который удерживал меня в этой точке времени и пространства, в этой новой, строящейся на моих глазах реальности.

Однажды, вернувшись после проветривания постельного белья, я застала на кухне Роберта и Рауля. Они мыли гору посуды. Большие, сильные мужчины, с непривычной осторожностью перемывавшие миски и котлы. Увидев мое удивление, они не смутились. Рауль лишь мотнул головой в сторону стола, где стояла чашка с моей долей киселя.

– За военную хитрость, хозяйка, — сказал он, и в его глазах мелькнула искорка. — И за то, что не боишься экспериментировать.

Я взяла чашку, и по мне разлилось тепло — не жгучее, как страсть, а ровное, глубокое, как