Неохотно, проклиная свою рассеянность, я повернулась и поплелась обратки. Подойдя к тяжелой двери купальни, я уже собиралась толкнуть ее, когда до меня донеслись голоса. Не из купальни, а из-за приоткрытой двери кухни, которая была в самом конце коридора. Голоса звучали напряженно, на повышенных тонах. И среди них явственно выделялся низкий, хриплый от сдержанной ярости голос Эрнана.

Я замерла, не решаясь войти в купальню. Мне не хотелось подслушивать, но ноги будто приросли к полу.

— …И что это, простите, было? — резал воздух голос Эрнана. Звучало так, будто он с трудом сдерживается. — Я только что видел! На бедрах. Синяки. Ясные, свежие. Вы что, с диким зверем обращались?

Последовало невнятное бормотание, в котором я различила смущенные голоса Рауля и Роберта. Эрнан не дал им договорить.

— Она хрупкая! Вы же понимаете? Ей нужно время, привыкнуть… к нам, ко всему. Надо держать себя в руках. Или вы хотите, чтобы она нас боялась?

— Мы не хотели причинить ей боль, Эрн, — донесся голос Роберта, тихий и виноватый. — Просто… мы не думали. Это все было так… ново. Так сладко.

— Да, — подхватил Рауль, и в его голосе слышалось неподдельное изумление. — Клянусь, мы и не знали, что это может быть настолько… приятно. Что с женой так… Я не знаю, как объяснить.

Наступила короткая пауза. Я прижала ладонь ко рту, чувствуя, как по щекам разливается жар. Не от стыда. От чего-то теплого и щемящего, что подкатило к горлу.

— Я знаю, — наконец произнес Эрнан, и гнев в его голосе растаял, сменившись усталой снисходительностью. — Я сам… я сам едва сдерживался. Но мы должны быть осторожнее. Она наша. Наша общая. И мы должны заботиться о ней, а не оставлять синяки. Понятно?

— Понятно, — почти хором ответили двое других.

Я больше не могла слушать. На цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, я отступила от двери, проскользнула в купальню, схватила забытую сумку и так же тихо ретировалась.

В своей комнате я прислонилась к закрытой двери, держа сумку в руках. Сердце бешено колотилось. Стыд и смущение ушли без следа. Их место заняло странное, сладкое, согревающее изнутри чувство. Его слова о синяках… Он заметил. Он заступился за меня. А их признания… «Не думали, что это так сладко». «Невероятно».

Я не смогла сдержать улыбку. Широкаю, глупую, счастливую улыбку, которую не видит никто, кроме стен моей комнаты. Медленно, все еще улыбаясь, я отнесла сумку в угол, сбросила мокрое платье и завернулась в сухое, грубое одеяло. Усталость накрыла меня волной, но теперь это была приятная, мирная усталость.

Перед тем как сомкнуть глаза, я еще раз подумала о его голосе, полном заботы, и об их смущенных, искренних признаниях. «Наша общая», — сказал он. И в этих словах не было ничего пугающего. Была ответственность. И, как ни странно, тепло.

Я уснула с этой мыслью и с легкой улыбкой на губах.

Глава 10.

Следующие дни текли плавно, словно река после бури, нашедшая свое русло. В таверне царила не суета, а размеренная, кипучая работа. Стук молотка и скрип пилы стали фоновой музыкой нашей жизни — уверенной, созидательной.

Ремонт действительно подходил к концу. Стены, еще недавно унылые и обшарпанные, теперь стояли ровные и гладкие, готовые принять побелку. Я помогала, чем могла: подносила инструменты, подавала кружки с водой, когда мужчины, сняв рубашки, трудились в поту. Особенно запомнился день, когда устанавливали новую балку в главном зале. Старая, подгнившая, угрожала обрушением. Эрнана, рука которого уже почти зажила, Роберт и Рауль, перебрасываясь короткими, понятными только им репликами, водрузили тяжелое, пахнущее смолой бревно на место. Когда оно легло с глухим, уверенным стуком, Эрнан, стоя на лесах, обернулся, поймал мой взгляд и подмигнул. Просто, быстро. Но в этом жесте читалось: «Смотри, что мы можем вместе». И сердце ответило тихим, радостным стуком.

Но моей настоящей крепостью, местом, где я чувствовала себя не помощницей, а творцом, стала кухня в союзе с кладовой старика Гастона. Мы устроили там целый штаб по внедрению «земных» новаций.

– Странно ты его готовить удумала, — ворчал Гастон, вертя в руках неказистый клубень, будто подозревая в нем диверсию. Это был аналог земного картофеля, который я так же и называла, не утруждая себя запоминанием местных названий. — У нас его скотине дают, потому что на камень