девки наши теперь будут бояться по усадьбе ходить, коли он опять кого надумает...

— Поняла я, Глафира, хватит о том, — поморщилась старушка. — А вот скажи мне, если я этого охальника наследства лишу? Как думаешь, справедливо это будет? Да вон из своего поместья выгоню, да запрещу появляться здесь?

— Ох, Евлампия Романовна, как вы круто!

— И поделом ему будет. Ведь из-за него, поганца, я почти две недели хворала, сердце-то у меня не железное, о его придурях узнавать. Ведь до того он приехал еще и в карты проигрался. Долг-то я уплатила, чтобы позору не было. А он мне в благодарность начал кричать, что на крепостной, на твоей Татьяне жениться хочет. Тут я уж не выдержала, и плохо мне стало.

— Это и понятно. Только одни неприятности вам и доставляет племянничек ваш.

— Верно говоришь. Значит, так и сделаю. Отныне единственным наследником будет Николай. А этот бестолковый сегодня же усадьбу мою покинет, так что Ольге передай, что получил по заслугам обидчик, и пусть ничего себе больше дурного не делает. Я на днях с ней сама еще поговорю.

— Передам, барыня, вы очень добры.

— И еще, Глафира. Иван Иванович рассказал мне, что удачно ты съездила в Москву, ну и о контактах новых.

— Да. Только надо до конца подписать всё, и сможем мы торговать выгодно. Всё во благо вам, барыня, — закивала я, довольная, что Евлампия Романовна сама перешла на важный для меня разговор. — Сейчас мы как раз думаем, как возить яйца в Москву по дороге, ведь по реке невозможно будет. Зима идет.

— Думай. Ты девка смышленая, как оказалось. Я рада, что тебе это дело доверила. Велела я Ивану Ивановичу выдать тебе пятьсот рублев на обустройство новых птичников и закуп кормов и птицы нужной, ну чтобы дальше нашу торговлю расширять. Так что сходи к нему, получи обязательно деньги. Двадцать рублей себе оставь. Теперь будешь получать у меня ежемесячно это жалование, за работу свою.

— Ох ты! — я даже опешила от такой милости. — Спасибо за щедрость вашу, Евлампия Романовна.

И отчего управляющий боялся хозяйки, я не понимала. Такой отзывчивой, понимающей и доброй барыни ещё надо было поискать.

— А теперь ступай, Глафира, я что-то устала. Да и вели, чтобы Иван Иванович ко мне не пришёл, надо чтобы он поверенного мне вызвал, чтобы завещание переписать.

— Хорошо, Евлампия Романовна, сейчас позову, — заявила я, вставая.

Конечно, о своей вольной я уже не решилась спрашивать, итак барыня и Дмитрия Петровича наказала, и денег мне дала на развитие «бизнеса» и жалование положила. Наглеть тоже было уже совсем совестно. Подумала, что о «вольной» поговорю с ней в следующий раз.

Глава 59

Поклонившись головой, я уже почти вышла, как старая барыня окликнула меня:

— Глафира, погодь!

— Да, Евлампия Романовна? — я обернулась к ней.

— Самое-то главное позабыла я, дура старая. Посмотри, вон там на столе лежит. Бумаги две.

Подойдя к столу, я увидела два свёртка с печатью.

— Возьми, прочти, что всё верно, — велела Евлампия Романовна.

Я дрожащими руками взяла первую бумагу и развернула ее. Хотя отчетливо подозревала что там, но боялась поверить в то, что моя мечта стала реальностью.

Действительно, это была вольная грамота, что я, «крестьянка Глафира Сергеевна Осипова, крепостная помещицы Р., с сего дня являюсь свободной». Там было написано всё очень умно и верными словами, и я прошлась глазами несколько раз по строкам, не веря в то, что у меня всё же это получилось. Я смогла снять это жуткое крепостное ярмо с себя.

— А вторая для Татьяны твоей. Ей первой после тебя дать решила. Чтобы мой родственничек-охальник уж не мог ей навредить.

Развернув и второй свёрток, я с замиранием сердца прочла и вторую бумагу, то была вольная для Танюши.

— Не забыла я, Глафира, не думай. Я привыкла обещания свои держать, — добавила барыня.

В общем вышла я из барской гостиной со слезами радости на глазах. Прижимала к себе два ценных документа и думала о том, что вот теперь моя жизнь точно повернулась ко мне счастливой, светлой стороной.

Домой я шла спустя три часа окрылённая и счастливая, закончив всю работу на птичнике.

Столько милостей враз получила от Евлампии Романовны, что даже не знала, как о них всех рассказать домашним. Но главное, что отныне мы с Танюшей были свободны. Как я поняла из слов Ивана Ивановича, мы с дочкой могли остаться жить в деревне Евлампии Романовны и дальше, если хотели. Продолжать работать на неё, но уже за жалованье. Если же нет, то могли и уехать.

Естественно, уезжать я никуда не собиралась. Здесь жили мой муж и дети. Да дело, которое я жаждала и дальше развивать с щедрой руки Евлампии Романовны.

Когда я пришла во двор, калитка почему-то оказалась отворена. Но телеги во дворе еще не было. Видимо, Егор и Степан еще работали в кузнице. Похоже, Танюша бегала к соседке или на реку полоскать белье и забыла затворить.

Уже смеркалось, и я быстро направилась к дому, по пути потрепав по загривку пса, что сидел на цепи и, увидев меня, подбежал ко мне.

Неожиданно услышала голоса, которые доносились с заднего двора. Говорили громко на повышенных тонах.

Я тихо приблизилась к постиранному белью, которое видело на веревке, и увидела старшую дочку и Дмитрия Петровича, племянника барыни. Мужчина стоял рядом с девушкой и громко требовательно уговаривал:

— Я же говорю тебе, Татьяна, поехали со мной. Куда ты хочешь? В Венецию или Париж — только скажи!

Таня, поджав губы, молча брала постиранное белье из большой корзины и вешала его на веревку. Не отвечала и вообще всячески делала вид, что не замечает Дмитрия.

Я решила пока не обнаруживать своего присутствия и стояла между висящими белыми простынями изо льна.

— В золоте будешь купаться, с фарфора есть и пить. Одеваться по парижской моде. Станешь при мне настоящей барышней, — пафосно и громко продолжал Дмитрий, входя уже в раж и попытался схватить девушку за руку.

— Ты слышишь, что я тебе говорю, Таня?! — уже невольно выкрикнул он ей в лицо.

И тут же получил мокрой половицей по руке от Татьяны.

— Дмитрий Петрович, уходите! Я вам уже тысячу раз говорила. Никуда я с вами не поеду,