— Только вы его не накажете, тетка Глаша, потому грех мой только на мне и останется.

— Почему? Ты имя скажи, и накажем. Я сама с Иваном Ивановичем поговорю.

— Он этому охальнику ничего сделать и не сможет, — всхлипнула Ольга. — Это племянник барыни.

— Кто? Дмитрий Петрович?

— Да. Я вчера поздно с мельницы возвращалась, а он меня во флигель, в темную комнату затащил и… — она снова замолчала. — Сказал, чтобы я молчала обо всем, а опосля денег сунул! А не нужны мне его проклятые деньги!

— Во, дела, — протянул Иван Иванович, который вдруг оказался рядом с нами, а мы с Олей его и не заметили.

— Ох, стыд какой! — всхлипнула Оля и уткнулась заплаканным лицом в мое плечо.

— Отойди, Иван Иванович! — велела я. — Что ты, в самом деле, подслушиваешь!

Он нахмурился, но все же отошел. Я утешала девушку еще какое-то время, а потом велела Маньке отвести Олю в дом, чтобы она согрелась и переоделась.

Я же подошла к управляющему, который говорил в этот момент с дедом Игнатом.

— Что-то надо делать, Иван Иванович, — заявила я мрачно. — Неужели этот молодой поганец и дальше будет гадости делать, и все ему с рук сойдет? Сегодня Ольга, завтра какая другая девка ему приглянется.

— А что я сделаю? — поднял брови управляющий. — Он барский племянник. Ничего я не могу сделать супротив него. Кабы мужик какой из наших, то да. А так…

— То есть ему что все можно? А если в полицию пойти?

— Ну ты ляпнула, Глафира. Полиция таким заниматься не будет. Пристав посмеется токма мне в лицо и все.

Я поняла, что в это время насилие над женщиной еще не являлось преступлением. И явно окружающие люди не думали, что это зло. Один деньги совал, второй будет в лицо смеяться. И никакой управы на этот беспредел, а бедная девушка осталась крайней.

Глава 58

Я нахмурилась и совсем не разделяла пофигистического настроя управляющего.

— Ты зря с себя ответственность снимаешь, Иван Иванович, — произнес вдруг дед Игнат, который стоял тут же. — Вот барыня помрет, как мы жить-то с таким барином будем? Он ведь всех девок перепортит.

— Угу, — мрачно заявил я. — И на конюшне будет сечь кого-то по три раза на дню.

— Твоя правда, Глафира, — поддакнул дед Игнат. — Давно такого у нас в усадьбе не было. Все ж Евлампия Романовна добрая барыня, хоть и строгая, но зазря никого наказывать и увечить не будет.

— Так и есть, дед Игнат, — вздохнула я.

— Нет, а что я должон сделать по-вашему? — возразил управляющий.

— Надо все барыне доложить, пусть уже управу на этого наглеца найдет, — предложила я. — Раз полиция этим заниматься не будет. Не дело оставлять все так.

— И кто это докладать пойдет? — нахмурился Иван Иванович. — Не я уж точно.

— А по должности тебе положено доложить об этом происшествии, — заявила я.

— Ты это, Глафира, говори да не забывайся. Или думаешь, если теперь барыня тебя в чести держит, так тебе можно и мне указы давать? — возмутился управляющий. — Ты вообще-то крепостная баба. Так и знай свое место.

— Я просто думала, что барыня тебя, Иван Иванович, для пригляда за своим имуществом поставила. Вот утонула бы крепостная девка, хозяйке нашей и убыток был бы.

Конечно, я говорила жуткие вещи, сравнивала живых людей с имуществом, но по-другому управляющего было не вразумить.

— Ты права, Глафира. Ущерб бы был, но всё равно докладать о племяннике барыне я не буду. Мне моё место службы ещё не опостылело. Тебе надо — сама и иди.

— И схожу!

— Давай, сходи, — хмыкнул управляющий. — Но коли барыня на тебя осерчает, так сама виновата будешь.

Я только фыркнула. Ну осерчает, и что? Я и так крепостная. Хуже моя жизнь всё равно не будет. Конечно, крепостных могли пороть за неповиновение и дерзкие слова. Но я знала, точнее, чувствовала, что Евлампия Романовна не такая, и просто так за мои слова наказывать меня не будет.

Но одно я знала точно, что завтра вместо Оленьки может и моя Танюша оказаться. Сейчас промолчу и сделаю вид, что так и нормально, а потом этот мерзавец вообще вконец обнаглеет. Все злодейства всегда происходят с молчаливого согласия других. Потому молчать я не собиралась.

Мне повезло. Когда я вошла в барский дом и спросила у лакея, могу ли я поговорить с Евлампией Романовной, он сказал, что сейчас узнает. Ведь барыне стало лучше к вечеру, и она даже спустилась теперь в гостиную, где сейчас пила чай.

Спустя четверть часа меня пригласили в гостиную.

— А, Глафира, заходи-заходи. С чем пожаловала, говори, — велела мне барыня, отставляя чашку.

— Я пришла справедливости снова просить, Евлампия Романовна, — сказала я, останавливаясь в пяти шагах от неё. — Кроме вас, барыня, никто заступиться за нас не может.

— О какой справедливости говоришь, Глафира? И за кого это за вас?

— Крепостных бесправных, которых каждый обидеть может.

— Глафира говори толком, не пойму я ничего.

Я кратко рассказала о том, что произошло у озерца, и о несчастной Оленьке, и кто был виноват в том.

После моего рассказа Евлампия Романовна долго молчала, как-то печально смотрела на меня, а потом тихо велела:

— Присядь, Глафира. Поговорить с тобой хочу.

Я не стала ломаться, а села в указанное хозяйкой кресло. Думала о том, поняла ли меня барыня или нет? И вообще, я хотела напомнить о своей вольной. Просто неприятность Оленьки оказалась сейчас важнее моей свободы.

— Слушаю, Евлампия Романовна.

— Насчёт этого охальника, моего Дмитрия, поговорить с тобой хочу, — вдруг произнесла барыня. — Скажи, Татьяна твоя как к нему? Любит его?

— Дмитрия Петровича? Нет, что вы, барыня. Бегает от него как от чёрта.

— Уразумела я, — закивала Евлампия Романовна. — И мне уже по горло его гнусные выходки и непотребства. Сначала твою Таньку задирал, потом жениться надумал супротив моей воли. А сейчас словно мне мстит, а девку несчастную эту Ольку мучает.

— Верно всё вы говорите, барыня. И Дмитрия Петровича только вы и можете урезонить, ведь