откинувшись на спинку кресла, и скользил взглядом по залу так же внимательно, как по шахматной доске. Его внимание зацепилось, когда в проходе показалась знакомая фигура. Каин. Самоуверенный, шумный, в окружении таких же самодовольных лиц. Он прошёл в випку, не скрываясь, будто намеренно показываясь. Давид прищурился.

— Зашёл, — негромко сказал он, не отрывая взгляда.

Фобос наклонился ближе, почти касаясь плечом.

— Периметр под контролем. Охрана на местах. Здесь он в открытую не дёрнется.

Давид усмехнулся, достал сигарету, лениво щёлкнул зажигалкой. Огонёк на мгновение высветил его лицо, жёсткое, спокойное.

— Держу пари, он всё равно сольёт видос. Вопрос только — насколько у него хватит наглости.

Фобос коротко посмотрел на него.

— Мешать?

— Нет, — Давид затянулся, выпуская дым медленно, словно взвешивая каждое слово. — Там нет ничего, что компрометирует Ванессу. Зато его самого — более чем. Пусть копает себе яму. Мы только поможем её углубить.

Он снова перевёл взгляд вниз, туда, где на трибунах Ванесса наконец шевельнулась. Она наклонилась к Аманде, что-то сказала, кивнула, потом поднялась вместе с остальными девушками из группы поддержки. Они двинулись к выходу, к коридору, ведущему в раздевалки. Яркие куртки, собранные хвосты, напряжённые лица — скоро их выход.

Давид проводил её взглядом до самого поворота, пока она не исчезла за дверью. В груди шевельнулось знакомое, тягучее ожидание. Он знал, что выступление будет эффектным — видел репетиции, знал, как она двигается, как собирает внимание зала. И, несмотря на весь хаос вокруг именно этого момента он ждал больше всего.

Глава 50

Свет в зале приглушили резко, почти без предупреждения, и шум трибун схлынул, будто кто-то накрыл арену плотной тканью. Первые такты музыки прошли низко, глухо — будто сердце билось где-то под полом. Затем ритм расправился, зазвенел, вплёл в себя знакомые народные интонации, но с современным, дерзким звучанием.

Девушки вышли одновременно, широким полукругом, и зал сразу уловил цвет: алые юбки взметнулись волнами, белые блузы засветились под софитами, чёрные пояса подчёркивали линии движений. Шаг — поворот — взмах рук. Юбки послушно летели за телами, создавая ощущение живого огня на площадке. Перестроения шли одно за другим: плотный круг распадался на диагонали, диагонали сходились в хоровод, затем снова расходились, будто дыхание — вдох, выдох.

Ванесса появилась в центре не сразу. Сначала её как будто скрывали — кольцо из танцующих фигур, вращение, игра света. А потом она шагнула вперёд, и музыка изменилась. Вокал вошёл чисто, уверенно, без надрыва, но с силой. Современная песня — да, но в каждом переливе слышался народный мотив, что-то древнее, почти забытое, но неожиданно знакомое.

На её голове красовался небольшой чёрный кокошник — лаконичный, современный, без лишнего декора, — и он странным образом подчёркивал её лицо, делая взгляд ещё глубже. Она пела, стоя прямо, не прячась за хореографию, и танец вокруг неё будто поддерживал голос, подхватывал, усиливал. Девушки сходились к ней хороводом, расходились, снова возвращались, руки взлетали, юбки описывали широкие дуги, и всё это выглядело цельно, выверенно, завораживающе.

Зал взорвался не сразу — на долю секунды повисла тишина, та самая, редкая, когда зрители ещё не успели осознать, что им понравилось. А потом аплодисменты накрыли арену волной. Свист, крики, стук ладоней. Поднимались даже болельщики команды соперников, кто-то хлопал стоя, кто-то снимал на телефон, забыв про счёт на табло.

Давид смотрел молча. Его взгляд не бегал, не цеплялся за детали — он был прикован к ней. К тому, как она держится, как поёт, как не боится зала. Когда музыка стихла и аплодисменты пошли на второй круг, он негромко сказал, не отрывая глаз от площадки:

— Музыка действительно её стихия.

Фобос чуть наклонился ближе, перекрывая шум, и так же тихо ответил:

— Если не сложилось с гонками, можно попробовать по-другому. Стоит организовать прослушивание. Быстро. По-взрослому. Талант у неё есть, ну максимум денег занести кому надо и точно карьера сложится.

Давид кивнул, делая последнюю затяжку и туша сигарету в пепельнице.

— Организуй. Но она не должна знать.

Он чуть усмехнулся, наблюдая, как Ванесса улыбается залу, всё ещё не до конца веря в происходящее.

— Пусть это будет подарком.

Экран вспыхнул слишком ярко, слишком резко, будто кто-то намеренно выкрутил контраст до боли. Шум арены захлебнулся, аплодисменты осеклись на полуслове, и тишина накрыла зал тяжёлой волной. Ванесса остановилась, не дойдя пары шагов до вип-сектора, пальцы всё ещё сжимали перила лестницы. На экране — она сама, чужая и одновременно до боли узнаваемая: растрёпанные волосы, искажённое лицо, чужие руки, грубые, насмешливые голоса.

— Стой, ничтожество! — прозвучало с экрана, и смех был таким же живым, как тогда, в той ночи, от которой она так и не смогла до конца сбежать.

Кадры сменялись один за другим. Толчки. Падение. Глухие удары — без подробностей, но достаточно, чтобы тело вспомнило раньше разума. Камера дрожала, ловила обрывки фраз, лица, тени. Каин в кадре смотрел прямо в объектив — самодовольно, холодно, будто давал урок. Его голос разрезал пространство:

— Трахнуть бы её, да скучно. Сначала в сознание приведите, а потом повеселимся, — спокойный, издевательский, с тем самым ленивым превосходством, которое она знала слишком хорошо. Он говорил о доверии, о глупости, о том, как легко ломаются люди, если нажать правильно.

Зал начал шуметь — сначала неуверенно, потом всё громче. Кто-то вскрикнул, кто-то выругался, кто-то встал со своего места. Камеры телефонов вспыхивали, охрана заметалась вдоль проходов, но видео продолжало идти, будто живя собственной жизнью.

Ванесса смотрела, не моргая. Внутри было странно пусто — не боль, не страх. Ярость поднималась медленно, слоями, как жар под пеплом. Не истеричная, не слепая — холодная, плотная, выверенная. Та, от которой не дрожат руки. Та, от которой становится очень тихо внутри.

Она медленно перевела взгляд в сторону вип-ложи. Дверь была распахнута, свет падал ровно. Каин сидел, откинувшись в кресле, и улыбался — той самой улыбкой, в которой не было ни капли раскаяния. Он наслаждался моментом. Демонстрацией. Тем, что, как ему казалось, снова держал её под контролем.

В следующую секунду экран погас.

Тишина в зале стала оглушающей. Потом — взрыв криков, свист, возмущенные возгласы. Кто-то требовал объяснений, кто-то уже доставал телефон, снимая реакцию толпы. Охрана дернулась, переговариваясь по рации.

Давид встал медленно.

Фобос даже не стал задавать вопросов — по выражению лица Давида было ясно все. Сигарета так и осталась нетронутой между пальцами, когда он коротко сказал, не повышая голоса:

— Закрыть випку. Сейчас.

Ярость накрыла её вспышкой — слепящей, гулкой, как