В комнате повисло напряжённое, плотное молчание. Не враждебное — скорее честное. Снаружи дом стоял неподвижно, надёжно, как крепость, а внутри оба понимали: они зашли слишком далеко, чтобы притворяться, будто это просто череда случайностей.

Она отставила чашку. Фарфор глухо стукнул о дерево стола. Движение было медленным, намеренным, будто она ставила точку в чём-то большем, чем чаепитие. Повернулась к нему всем телом, и в серых, обычно таких острых и насмешливых глазах, теперь была лишь тихая, бездонная серьёзность. Почти невесомость перед прыжком.

— Закрой глаза, — попросила она, и голос прозвучал тише шёпота, но твёрже стали.

Давид послушался. Тьма за веками стала ещё плотнее, обострив другие чувства. Он услышал, когда она встала, уловил едва уловимый запах её кожи, тёплый и чуть горьковатый, как полынь, смешанный со сладковатым паром чая. Потом — её горячее дыхание на своих губах. Оно колыхалось неровно, выдав её волнение.

Прикосновение было робким, как первый луч солнца, пробивающийся сквозь толщу воды. Её губы лишь коснулись его, замерли, отступили на миллиметр, будто проверяя почву, а затем снова вернулись — уже увереннее, но всё ещё исследуя. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй вопроса. И Давид ответил, поймав её нижнюю губу между своими, ощутив её влажность и лёгкую дрожь.

Её пальцы осторожно вплелись в его волосы. Касание было таким нежным, почти невесомым, но оно отключило ему разум, как щелчок выключателя. Всё напряжение, вся усталая усмешка, весь контроль — растворились в этом простом жесте доверия. Он глухо застонал в её губы и притянул её к себе, вставая сам, так что она оказалась зажата между его телом и краем стола.

Теперь между ними не было никакой дистанции. Жёсткая плотность его возбуждения упиралась в мягкость её лона, и оба вздрогнули от этой внезапной, почти болезненной откровенности. Он целовал её уже не спрашивая, а заявляя — страстно, глубоко, захватывая её дыхание, её вкус. Руки скользнули под её свитер, коснулись горячей, шелковистой кожи на спине, почувствовали, как напрягаются и расслабляются мышцы под его ладонями.

Ванесса поплыла. Опоры под ногами больше не было, был только он — его руки, его губы, его тело, давившее на неё с тихой уверенной силой. Она ответила на поцелуй с такой же жаждой, забыв о колкости, о защите. Её руки спустились с его волос на шею, на мощные плечи, цепляясь, будто он был её единственным якорем в этом внезапно потерявшем устойчивость мире.

Он оторвался от её губ, чтобы перевести дыхание, прижался лбом к её виску. Их дыхание смешалось в одно прерывистое, горячее облако.

— Ты будешь моей, — прошептал он уже не в ответ на её вопрос, а как констатацию того, что привело их сюда, в эту точку кипения.

Глава 46

Дым сигареты тянулся к потолку тонкой, сизой струйкой, рисуя в неподвижном воздухе кабинета призрачные, распадающиеся фигуры. Давид сделал ещё одну глубокую затяжку, чувствуя, как жжёт лёгкие. Горит не только табак. Горит внутри.

«Какого чёрта?» — мысль билась, как настырная муха, о холодное стекло его рациональности.

Вчера. Она в его руках, податливая и горячая, дыхание сбивчивое, каждая клеточка откликалась на его прикосновения с такой готовностью, что его собственное тело горело от невыносимого напряжения. Он мог. Он должен был. Она, чёрт возьми, сама тянулась к нему, её пальцы впивались в его плечи, а в полутьме её серые глаза теряли всякую остроту, становясь тёмными, глубокими, бездонными. Он почти почувствовал вкус её кожи на губах, вспомнил, как её тонкое бельё шуршало под его ладонью…

Но он остановился.

Он. Давид. Тот, для кого «нет» было просто игрой, а не отказом. Тот, кто брал, когда хотел, и ни разу не слышал по-настоящему весомого сопротивления. Сила, положение, опасная аура — всё работало на него, делая желания женщин быстрым и необременительным топливом.

С Ванессой всё было иначе.

Он откинул голову на спинку кожаного кресла, выдохнул дым в темноту. В тишине кабинета звучало лишь потрескивание табака. Её образ не отпускал. Не только тело — изогнутая шея, тень на ключице — нет. Её взгляд. Тот самый, «без привычной колкости». Уязвимый. Честный. Смотревший на него не как на силу, которую нужно покорить или использовать, а как… на человека. На единственного человека в комнате.

И в нём самом что-то сломалось, перевернулось. Желание осталось — острым, мучительным, сводящим с ума. Но к нему прибавилось что-то новое, незнакомое и потому пугающее. Не просто хотеть. Чтобы она хотела. Не просто взять. Заслужить. Удержать.

Мысль об отношениях, о какой-то исключительной, постоянной связи, всегда казавшаяся ему слабостью, ненужной сентиментальностью, теперь обрела форму и вес. Она была похожа на тяжёлый, тёплый камень, лёгший ему на грудь. «Хочу, чтобы она принадлежала мне» — эта фраза вертелась в голове, но звучала ложно. Не «принадлежала», как вещь. А… была его. Добровольно. Только его.

Это было странно. Это пугало. Это делало его уязвимым. Впервые в жизни его воля столкнулась не с чужим «нет», а с собственным внутренним «не сейчас». Не потому что нельзя. А потому что — недостаточно. Мало просто обладать телом. Нужно… что? Её доверие? Её взгляд, лишённый колкости, навсегда?

Давид потушил сигарету, вдавив окурок в пепельницу с резким, почти злым движением. В окно уже пробивался сизый свет утра. Он не спал. Его мир, выстроенный на контроле и простых импульсах, дал трещину. И сквозь эту трещину упрямо светились её глаза — серые, честные, требующие от него быть не просто Давидом, который берёт. А каким-то другим. Пока ещё неизвестным даже ему самому. И это незнание было одновременно мукой и странным, тревожным предвкушением.

Он лежал, не шевелясь, будто приколоченный к кровати тяжестью собственных мыслей. Они кружились в голове, как тяжёлые, ржавые шестерни, с трудом проворачиваясь, цепляясь друг за друга.

Снова рука потянулась к пачке на прикроватном столике. Механическое движение. Достать, зажать губами, щёлкнуть зажигалкой. Оранжевый огонёк на миг осветил его черты — жёсткие, уставшие, с глубокой складкой между бровей. Он втянул дым, чувствуя, как тот обжигает гортань, заполняет лёгкие, вытесняя хоть на секунду эту душащую сумятицу внутри.

Всё шло через пень колоду. Каждый шаг с ней — не так, как он привык. Каждая реакция — не та, которую он ожидал.

И тут в памяти всплыл совсем другой образ. Не вчерашняя близость, а сегодняшняя авария. Она за рулём, её пальцы, её лицо, сосредоточенное и ледяное в долю секунды перед манёвром. Грохот,