окно на проплывающие улицы, и чувствовала себя оглушённой. Ни в чём не уверенной. Ни в себе, ни в будущем, ни в том, где заканчивается её выбор и начинается его воля.

Давид молчал, уверенный, собранный, будто разговор уже был закончен и исход предрешён. А Ванесса впервые подумала, что, возможно, самое страшное — не то, что он всё спланировал. А то, что она пока не видит, как из этого выбраться.

Машина мягко остановилась у особняка, почти бесшумно, будто и она понимала, что лишний звук сейчас будет лишним. Ванесса вышла первой. Не хлопнула дверью — просто закрыла, аккуратно, слишком аккуратно, словно боялась разбудить не дом, а что-то внутри себя. Прошла по гравию, не оглядываясь. Каблуки не цокали — она шла медленно, чуть неровно, как человек, который держится на чистом упрямстве. В холле даже не сняла куртку, скользнула мимо лестницы, мимо света, мимо запаха еды, который тянулся из столовой, и поднялась наверх. Дверь своей комнаты закрыла на замок. Щелчок прозвучал глухо и окончательно. На ужин она не вышла.

Внизу Фобос задержался у лестницы, прислушался — шагов больше не было. Он провёл ладонью по затылку и негромко сказал, словно продолжая уже начатый разговор:

— Ещё чуть больше давления — и она сломается.

Давид не сразу ответил. Он стоял у окна, смотрел, как охрана меняется по периметру, как вспыхивают и гаснут огоньки. Лишь потом медленно повернулся.

— Нет, — сказал он спокойно. — Сейчас стадия торга. Она сопротивляется, потому что ещё надеется улизнуть, сбежать. Потом будет принятие. Ей некуда деться.

Фобос хмыкнул, прошёлся по гостиной, сел на край стола.

— Ты это говоришь так, будто читаешь учебник. Но ты её видел? Она выглядит болезненной.

Давид чуть сжал челюсть. Ответил не сразу, словно это задело больше, чем он хотел показать.

— Я знаю.

Он помолчал, потом добавил, уже тише:

— В последнее время она почти живёт в зале. Тренировки, репетиции, снова зал. Ест кое-как, если вообще ест.

Фобос бросил на него быстрый взгляд.

— Вот именно. Это не упрямство, Давид. Это истощение.

В комнате повисла пауза. Давид снова отвернулся к окну, провёл пальцами по стеклу, будто стирая невидимую пыль.

— Она сильная, — сказал он наконец. — Сильнее, чем думает.

Фобос вздохнул, словно решаясь сказать что-то ещё.

— Кстати… Ян. Он не представляет угрозы.

Давид усмехнулся коротко, без веселья.

— Я знаю.

— Тогда в чём проблема? — Фобос приподнял бровь.

Давид не ответил сразу. Где-то наверху, за закрытой дверью, Ванесса лежала, уставившись в потолок, а здесь, внизу, он вдруг понял, что ему не нравится не сам Ян — ему не нравится, что кто-то ещё видит её слабой, усталой, живой. Что кто-то ещё сидит с ней за столиком, предлагает еду, говорит тихо и без приказов.

— Мне не нравится, — наконец произнёс он ровно, — что он проводит с ней время.

Фобос криво усмехнулся, но больше ничего не сказал. В этом доме и без слов было слишком много напряжения, чтобы добавлять ещё.

Глава 49

В зале стоял плотный, гулкий шум — радостный, нетерпеливый, насыщенный ожиданием. Трибуны переливались голосами, смехом, выкриками, хлопками ладоней. Где-то внизу уже разогревались игроки, мяч гулко бился о паркет, баскетбольный матч обещал быть зрелищным, быстрым, жестким, таким, после которого еще долго звенит в ушах. Свет прожекторов резал пространство, музыка била по нервам, и вся эта энергия, казалось, вибрировала в воздухе.

Ванесса стояла чуть в стороне от основной суеты, прислонившись к ограждению. Она смотрела на площадку, но взгляд был расфокусирован, будто мысли ее были совсем в другом месте. К ней подошел Калеб — уверенный, улыбчивый, с тем самым азартом в глазах, который появляется у людей перед важной игрой.

— Можешь пожелать мне удачи, — сказал он легко, чуть наклонившись к ней. — Тогда я посвящу тебе победу.

Он ждал реакции — улыбки, шутки, хоть какого-то ответа. Но Ванесса не отреагировала вовсе. Ни слова, ни взгляда. Калеб на секунду замер, а потом лишь шире улыбнулся, словно списал это на ее характер или настроение.

— Знаешь, — добавил он вполголоса, — мой брат тот еще тиран, если держит такую девушку на должности шофера.

Ванесса наконец шевельнулась. Ее взгляд вдруг выцепил кого-то в толпе, лицо стало собранным, закрытым. Не говоря ни слова, она развернулась и ушла, оставив Калеба с его шуткой и недоумением.

На трибунах она быстро нашла Яна. Он сидел чуть сбоку, наблюдая за происходящим на площадке, и заметил ее почти сразу. Ванесса подсела рядом, опустилась на пластиковое сиденье и негромко сказала, не глядя на него:

— В кафе получилось некрасиво.

Ян повернулся к ней, внимательно посмотрел, поправил очки.

— Так вы встречаетесь? — спросил он прямо, без лишних обходов.

— Нет, — ответила она спокойно, почти равнодушно, и после короткой паузы добавила, уже тише: — Но, кажется, моя жизнь в его власти.

Ян нахмурился, чуть подался вперед.

— Я могу чем-то помочь?

Ванесса медленно покачала головой.

— Я не хочу больше никого втягивать в свои проблемы.

Он кивнул, принимая это, но не отводя взгляда.

— Тогда… мы можем остаться друзьями?

Она посмотрела на него впервые за весь разговор, устало, но искренне, и кивнула.

С трибуны выше за ними наблюдал Давид. Он не слышал ни слова, но видел все остальное: как Ванесса ушла от Калеба, как села рядом с Яном, как изменилась ее поза, как в жестах мелькала сдержанность, напряжение, какая-то внутренняя усталость, обреченность. Он отмечал каждую эмоцию, каждое движение, с холодным, цепким вниманием, будто складывал в голове еще одну схему, еще одну партию, где ставки были слишком высоки, чтобы позволить себе небрежность.

Матч вспыхнул резко, без раскачки, как будто кто-то щёлкнул выключателем. Трибуны взревели, мяч глухо бился о паркет, кроссовки визжали на поворотах, тела сталкивались, и в этом шуме было что-то первобытное, хищное. Игра сразу пошла жёсткая — без скидок, без вежливости. Калеб рвался вперёд, ловил передачи, уходил от опеки, и зал отзывался на каждый удачный манёвр волной криков.

Ванесса смотрела на площадку, но взгляд будто скользил мимо. Картинка перед глазами дробилась: вспышки света, движения, чужие эмоции. Шум бил по вискам, отдавался болью в голове, и она ловила себя на том, что не понимает счёт, не следит за мячом, просто сидит, сцепив пальцы, и дышит, стараясь не потеряться в этом гуле. Мысли путались, возвращаясь всё к тому же — ощущению клетки, в которой она оказалась, и из которой не видела выхода.

Давид, напротив, был собран и холоден. Он сидел выше, в вип-секторе,