старосты. Пусилинен за это защищал лекаря и помогал ему в ворожбе – поставлял мертвецов. За то и наказан: получил удар в спину во время обычной своей прогулки.

«Он врёт! – закричал в голове Ахти голос и чуть не вырвался наружу. – Врёт, как пить дать!»

– Удар, как я думаю, нанёс не ты и не вон та баба из соседнего дома, – сказал Гаспар. – А некто пришлый: настоящий воин, смелый и доблестный.

– Такмо оно так, – беззубо улыбнулся старик. – Не дело простому люду руки марать.

Гаспар ответил ему хищной улыбкой и таким взглядом, от которого дед нахмурился и съёжился.

– А что, не останешься ли, мил человек? Баньку затопим, – спросил хозяин.

– Торопимся мы, отец, – цокнул языком Гаспар, понукая лошадь. – Матушка деток заждалась.

13

Как только скрип телеги затих вдали, старый Олис на всякий случай оглянулся по сторонам и бодрым шагом, не свойственным старцам, поспешил на другой конец деревни, к одному из самых богатых домов в поселении.

Гигантский двухэтажный пень Пусилинена, украшенный искусной резьбой и сохранившийся довольно хорошо для древней красной сосны, смотрел на дорогу четырьмя угрюмыми тёмными окнами.

Старик скрипнул калиткой, оглядел некогда ухоженный, но нынче разворошённый, как пчелиный улей, двор торговца пушниной, подошёл к узорчатой округлой двери. Постучал три раза кулаком, в четвёртый раз пнул ногой.

Из-за двери послышались приглушённые голоса, они забубнили что-то, а потом замолчали.

Олис постучал снова.

На этот раз он расслышал чётче:

– …говорил, что это сигнал… дубина… три коротких…

– Четвёртого не было!

– Как же!

Дверь распахнулась. На пороге возник невысокий и щуплый тип в кожаной потёртой куртке, опоясанный ремнём с мизерикордией – тонким трёхгранным кинжалом, служащим для добивания раненых. Олис знал, что такие клинки называют кинжалами милосердия, но он сильно сомневался, что человек, носящий его на поясе, использует этот клинок по доброте душевной.

Хотя щуплый тип и был одет как головорез, у него на щеках и под носом ещё рос пух. Всклокоченные светлые волосы и надутое выражение лица выдавали в нём подростка лет шестнадцати.

Увидев старика, Руп неожиданно улыбнулся. Туповатая ухмылка сделала его почти красавчиком, и Олис уже собрался назвать его «мальчиком», но вовремя захлопнул рот: взгляд юноши как будто покрывала туманная холодная пелена. Такие глаза могли быть только у человека, который раньше убивал – и убивал много, с наслаждением.

– Супчик! – крикнул подросток вглубь дома. – Слышь, Хелька, дед принёс жратву…

– Давно пора! – отозвался недовольный женский голос.

Тут он обернулся и снова посмотрел на Олиса, его сросшиеся брови поползли к переносице.

– А где супчик?

Старик сглотнул, нервно облизал губы. Он слышал, как юный Руп лишил какого-то паренька глаза за то, что тот якобы слишком пристально разглядывал его шрам возле губ. Слышал, что он продырявил женщину на рынке, которая отказалась угощать его клубникой. Слышал он и о том, что этот «мальчик» мог убить хорошо вооружённого ритори на коне, по-кошачьи прыгнув на него с дерева и вонзив кинжал в шею.

Недостаток опыта и силы молодчик Руп, по прозвищу Зверёныш, компенсировал быстротой реакции и безудержной дикостью.

– Мне нужно поговорить с господином Соли. Срочно, – выдавил из себя старик. – П-пропусти меня.

Он сделал шаг влево, пытаясь обойти юношу, но тот тут же сделал шаг навстречу, погладил рукоять мизерикордии, осклабился.

– Где еда?

– Будет тебе еда. Дело касается Гаспара Таурусского. Пропусти! – последние слова Олис сказал намеренно громко, чтобы в комнате его услышали.

– Опять играешься, Руп? – послышался суровый мужской голос. – А ну-ка, пропусти гостя.

Подросток тут же отступил, прижавшись к стене и пропуская Олиса вперёд.

– Я жду супчик, дедуля, – шепнул он старику на ухо.

Чувствуя, как от голоса Рупа по спине бегут мурашки, Олис прошёл в пустой зал.

В гостевой комнате Пусилинена царил кавардак. Похоже, в его шкафах и сундуках рылись, да так и бросили на пол всё, что не пригодилось.

У растопленного очага на резном стуле, закинув кожаные сапоги с пряжками на скамью, полулежал-полусидел серый человек. И его лицо, и волосы, подёрнутые ранней сединой, и аккуратная бородка, и тонкая кольчуга с накинутой сверху бархатной бригантиной без рукавов – всё будто бы покрывал слой пепла и пыли. Только глаза, заклёпки на куртке да пряжки на сапогах поблёскивали мёртвым серебром.

– Что случилось, старик? – поинтересовался Соли, которого также называли Серым Лисом. – Есть новости?

– Самые лучшие, – ответил дед, потирая сухие ладони. – Только што чрез деревню проехал энтот душегуб, которого вы ищете.

– Прям-таки взял и проехал? – спросил гнусавый, чуть дребезжащий голос.

Старик повернулся к окну и увидал Хельку – длинную лопоухую девку с косой до пояса, одетую как мужик. Да не просто мужик, а разбойник.

– Я глаз с дороги не сводила. И никого не видела.

– Это потому шта их телега проехала по восточной дороге, роуви[6]Хелька, прямёхонько в леса.

– На телеге? В леса? И с чего ты взял, что это он? – Левый глаз Хельки чуть косил, но глядела она как сыч, не моргая.

«Ну и страшная», – успел подумать Олис, мельком взглянув на неё. Будто боги подшутили, когда лепили её из глины: нос сделали большим и длинным, подбородок утопили, а уши, эти красные крылья летучей мыши, просвечивало утреннее солнце.

– Ритори Гаспар, оделся в чужую одёжу, роуви Хелька, притворился странником, да только я его сразу признал. Во-первых, по юбилейной монете, каких более не делают. А во-вторых, видал прежде, давным-давно. Я ведь в прежние времена возил красное древо в Исполину. И там случилось мне видеть ритори Гаспара в единоборствах. Ей-ей, вот это славный был чемпиён! Что жисть с людьми делает…

– Если это был он, – с едва уловимым гессианским акцентом проговорил Соли, – то ты бы не мог не заметить уродства. Потому как говорят, что бывший чемпион попал под заклятие колдунов в скорбный день падения столицы.

«Уж для вас-то он скорбный!» – подумал Олис, но вслух ничего не сказал, кроме:

– Так, ритори Соли, незнакомец у дороги прятал руку под плащом. С ним был малец и ещё кто-то раненый или больной в телеге.

Серый Лис поднялся так быстро и пружинисто, что старик отшатнулся.

– Ты разглядел, что он вёз в телеге? Что-нибудь