class="p1">Я лежал в луже собственной и его крови, держа брата за руку, и чувствовал, как уходит его жизнь. А вместе с ней — часть моей. И часть отца.

На похороны меня не пустили. Охранники отца, с каменными лицами, не пропустили меня за ворота родового кладбища. «Приказано. Не ваша вина, Мурад-сахиб, но он не может вас видеть. Не сейчас».

Через неделю он вызвал меня в свой кабинет. Тот самый, где когда-то учил меня играть в шахматы.

Отец стоял у окна, спиной ко мне. Казалось, он за эту неделю постарел лет на двадцать. Плечи, всегда такие прямые, теперь были ссутулены. В комнате пахло дорогим коньяком и горем. Таким густым, что им можно было подавиться.

— Отец… — прошептал я, и голос мой дрогнул.

Он медленно обернулся. И я увидел глаза. В них не было ненависти. Не было гнева. Только бесконечная, всепоглощающая боль. Боль, которая иссушила человека целиком.

— Ты жив, — произнес тихо, и это прозвучало не как констатация факта, а как самый страшный приговор.

Я молчал.

— Мой мальчик… Мой солнечный мальчик лежит в сырой земле. А ты стоишь здесь. Живой.

— Я пытался его спасти! — вырвалось у меня. — Я принял пулю…

— ТЫ УВЕЛ ЕГО ОТ ДОМА! — его голос грянул, как удар грома, заставив содрогнуться оконные стекла. Впервые за всю жизнь он закричал на меня. — Ты был старшим! Ты должен был быть его головой! Его защитой! Ты знал, куда он рвется! Ты должен был остановить его любой ценой! Запереть! Приковать! Но не пустить туда!

Он подошел ко мне вплотную. Его дыхание сбивалось. В глазах стояли слезы, которые он не позволял себе пролить.

— Любовь не должна ослеплять, Мурад. Она должна делать нас сильнее. Жестче. Чтобы защищать своих. Ты любил его… как брата. Безрассудно. Глупо. И эта любовь убила его. Потому что ты думал сердцем, а не головой. А в нашем мире за ошибки сердца платят кровью.

Он отвернулся, снова глядя в окно, на свои владения, которые теперь навсегда будут казаться ему пустыми.

— Я не могу на тебя смотреть. Каждый раз я буду видеть его. И буду помнить, что тебя я могу обнять, а его — нет. Эта мысль… она сведет меня с ума. Она отравит все, что между нами было.

Он сделал паузу, и в тишине было слышно, как сжимается мое разбитое сердце.

— Уходи, Мурад. Уходи из моего дома. Ты больше не мой сын. Ты живое напоминание о самом страшном провале отца. О том, что я не смог уберечь одного сына… и не смог научить другого самому главному. Ты предал не меня. Ты предал саму суть нашей семьи. Нашу первую заповедь — голова всегда должна править сердцем. Тебя здесь больше не должно быть. Иначе я тебя убью…

Его слова терзали меня, словно удары кувалды. Не холодные и острые, а тяжелые и тупые, от которых не умираешь сразу, а медленно истекаешь кровью.

Он изгонял меня, как предателя.

Я вышел из его кабинета.

И из его жизни.

Мурад…

Откуда-то издалека, сквозь толщу воды и боли, доносится едва уловимый звук. Словно колокольчик. Чистый, звонкий.

Милый, я здесь. Я с тобой.

Яна. Это ее голос. Ее шепот. Он такой тихий, но он пробивает эту черноту, как луч света сквозь трещину в скале.

Ты должен вернуться ко мне. Слышишь? Мы с тобой еще не все успели. У нас должен быть дом… с камином и снегом за окном. И маленький… наш маленький… я хочу от тебя малыша.

Ее слова обжигают меня сильнее любой боли. Малыш… Наш ребенок. Дом. Не холодный особняк, полный теней прошлого, а настоящий дом.

С ней.

С Климом.

Наше безумное, порочное, идеальное уравнение на троих…

Глава 54

Мурад

Я не справлюсь без тебя. Мы не справимся. Клим… он сойдет с ума. А я… я просто умру. Пожалуйста, борись. Возвращайся.

В ее голосе слезы. Отчаяние. И такая сила… Сила, которая заставляет что-то сжиматься в моей груди. Не больно. Нет. По-другому.

Это желание. Желание жить. Ради нее. Ради них. Ради этого будущего, которое она нарисовала в моем беспросветном мраке.

Я изо всех сил пытаюсь пошевелиться. Хочу дотянуться до этого голоса. Обнять. Стереть эти слезы.

Сказать, что я здесь.

Что я борюсь.

Палец… Кажется, я чувствую его. Слабый, едва заметный спазм.

— Яна… — пытаюсь произнести. Но губы не слушаются. Только мысль. Кричащая, яростная мысль.

Свет. Резкий, режущий глаза. Я медленно, мучительно тяжело открываю веки. Все расплывчато, бело. Потолок. Лампы. Пахнет антисептиком и стерильной чистотой. Больница.

И тут на меня обрушивается вся боль разом. Голова раскалывается, словно по ней проехался дорожный каток. Грудь сдавлена тугой повязкой, каждый вдох дается с трудом, отдаваясь острым, колющим огнем в ребрах. Правая рука загипсована и нестерпимо ноет.

Но все это меркнет, когда я вижу ее.

Яна сидит, склонившись над кроватью, вся в слезах. Сжимает мою здоровую руку так крепко, что кости ноют. Ее пальцы ледяные. Лицо бледное, заплаканное, с размазанной тушью. Она никогда еще не выглядела такой… хрупкой. И такой сильной.

Наши глаза встречаются. В ее взгляде буря, ужас, надежда и безумная, всепоглощающая любовь.

— Мурад? — ее голос срывается на шепот. — Мурад, милый? Ты… ты меня слышишь?

Я пытаюсь кивнуть, но боль пронзает шею. Вместо этого слабо сжимаю ее пальцы. Кажется, это все, на что я способен. Но для нее это — вселенная.

— О, Боже! Мурад! — она вскрикивает и буквально взлетает, нависая надо мной, и всей своей тяжестью обрушивается на меня в порыве безумной радости, прижимаясь губами к моему лбу, щекам, губам.

О, Господи! Кажется, она сломала мне все ребра заново. Белая, обжигающая волна боли накатывает на меня, темнеет в глазах. Я издаю хриплый, сдавленный стон, который больше похож на предсмертный хрип.

Дверь палаты с грохотом распахивается.

— Девушка, ради Бога, осторожно! — Это врач, мужчина лет пятидесяти со строгим лицом. За ним две медсестры. — Вы его задушите! Он же с переломанными ребрами, черепно-мозговой травмой! Немедленно отойдите!

Они пытаются оттащить ее от меня. Но моя Янка… Моя тигрица.

Она резко разворачивается к ним, вставая между мной и врачами. Глаза девушки горят диким, первобытным огнем.

— Не трогайте его! Не смейте его трогать! — ее голос визгливый, полный такой ярости, что даже врачи на секунду замирают. — Я сказала: я никуда не уйду! И вы его не тронете!

— Девушка, успокойтесь! Вы ему вредите! Ему нужен покой и профессиональный уход, а не