Он шепчет ей что-то на ухо. Хриплое, грязное. От этого Янка закатывает глаза и издает новый, сдавленный стон.

Вся Янка — одно большое, пульсирующее желание. Я ввожу в нее два пальца, чувствуя, как плоть сжимается вокруг них, и продолжаю ласкать ее языком. Девочка уже не может молчать. Ее стоны становятся громче, отчаяннее. Она трется о мое лицо, теряя контроль.

— Клим… я сейчас… пожалуйста… — хнычет, и ее тело внезапно сковывает судорога наслаждения. Она кричит, глухо, сдавленно, и ее соки текут по моему подбородку. Я не останавливаюсь, пока ее конвульсии не стихают, и моя принцесса не обмякает на кровати, тяжело дыша.

Поднимаюсь, вытираю рот тыльной стороной ладони. Она смотрит на меня затуманенным, благодарным взглядом. Потом замечает мой крепкий стояк в джинсах.

— Теперь ты… — шепчет, пытаясь соскользнуть с кровати ко мне. — Дай я…

Я мягко, но твердо отстраняю ее руку.

— Нет, — говорю тише. — Не сейчас. Мне… нужно кое-что рассказать. Вы оба должны это услышать.

Сажусь на стул рядом с кроватью. В кармане куртки жжет письмо. И тот самый плюшевый мишка. Достаю и то, и другое. Кладу игрушку на столик. Она вся в грязи, в пыли, один глаз отсутствует.

Яна смотрит на нее, потом на меня, не понимая.

— Это что?

— Осколок, — говорю я, и голос мой звучит неестественно. — От другой жизни. Моей.

Глубоко вдыхаю. Рассказываю. Сначала медленно, с трудом подбирая слова. Потом все быстрее, будто выпуская наружу гной из старой, гнилой раны. Про то, как отец забрал меня у матери и Женьки. Как издевался, ломал, пытался сделать таким же, как он.

Как я терпел. Думал, это сделает меня сильным.

А потом… про тот день рождения. Когда он привез меня к нашему дому. А на его месте было пепелище. Он смеялся. Говорил, что так будет лучше. Что надежда мешает жить.

И про месть. Холодную, расчетливую. Как я его травил, мучил, а потом прикончил в том самом подвале. И не почувствовал ничего. Ни радости, ни облегчения. Только ледяную пустоту. И уверенность, что я чудовище. Его копия.

Замолкаю. В палате тихо. Слышно только мерное пиканье аппаратуры да мое собственное тяжелое дыхание. Я не смотрю на них. Боюсь увидеть в их глазах ужас. Отвращение.

— И этот мишка… — наконец тихо говорит Яна. — Твоего брата?

Киваю.

— Он все эти годы ждал. В пепле. Как и я.

Внезапно принцесса спрыгивает с постели Мурада и бросается ко мне. Обвивает шею руками, прижимается всем телом, целует мое лицо, щеки, глаза, бормоча что-то бессвязное, полное любви.

— Мой бедный, мой сильный, мой дикий… — шепчет она. — Прости… прости, что тебе пришлось через это пройти… Я так тебя люблю… Я тут. Я твоя. Теперь понимаю, откуда те шрамы и почему ты молчал. Все понимаю, милый…

Ее слова обжигают.

Не больно.

По-другому.

Они проникают куда-то глубоко, в ту самую пустоту, и начинают заполнять ее чем-то теплым, светлым, незнакомым.

Поднимаю взгляд на Мурада. Он смотрит на меня.

Не с жалостью.

С пониманием.

С тем же знакомым до боли отражением собственной тьмы. Он молча кивает. Всего один раз. Но в этом кивке — все. Признание. Принятие. Братство.

И я понимаю. Понимаю, что все это, убийства, криминал, грязь, насилие, все это пыль. Старая, ненужная шкура, которую я, наконец-то, сбросил. Она больше не имеет надо мной власти.

Мне не нужно больше ничего. Ни денег, ни власти, ни мести.

Только она. Моя девочка. Наша девочка.

И он. Мой друг. Мой брат.

Наше хрупкое, безумное, единственно возможное счастье.

Обнимаю Яну, прижимаю к груди, чувствуя, как ее сердце бьется в унисон с моим. Целую блондинистую макушку. И впервые за долгие годы внутри не лед, а тепло.

И тут звонит телефон. Резкий, несвоевременный звук. Беру трубку.

— Босс, — голос собран, деловит. — Нашли того риэлтора. Вернее, то, что от него осталось…

Глава 56

Яна

В Палате повисает густая, тяжелая тишина. Воздух кажется спёртым, пропитанным болью, йодом и внезапной опасностью.

Уолс сидит в кресле у кровати Мурада, а я у него на коленях. Его лицо словно высечено из камня, но в глазах, тёмных и бездонных, все еще чувствуются отголоски той трагедии, что он только что обнажил перед нами.

Мой дикий, сломанный мужчина.

Медленно веду кончиками пальцев по его небритым щекам. Кладу голову на сильное широкое плечо. Дышу им.

Пальцы сами находят его руку, сжимают. Внимательно рассматриваю шрамы на его костяшках. Я должна касаться его. Должна чувствовать, что он здесь.

Что он реален. Мой. Наш.

— Восточный акцент. Смерть риэлтора. Письмо, которое передал твой отец, — перечисляет Клим, и его голос низкий, без эмоций, будто он докладывает о погоде. Но я-то знаю, какая боль скрыта за этим каменным спокойствием.

Мурад молча слушает, его смуглое лицо бледнее обычного, но взгляд собранный, острый. Он уже не просто часть нашего трио. Он лидер, анализирующий угрозу.

— Кто-то играет с нами. Вдолгую. И этот кто-то знает обо мне всё, — заканчивает Клим.

Переплетаю свои пальцы с его. Непроизвольно, в жадном, отчаянном желании касаться.

Ненависть, острая и ядовитая, подступает к горлу.

Его отец. Руслан Волков.

Монстр, который сжёг его дом, сломал его мать, украл его детство.

Я читала об этом в книгах, видела в кино, но чтобы такое случилось с моим мужчиной…

Да, Клим убил его. Холодно и расчетливо. Та часть меня, что выросла на сказках, должна бы ужаснуться. Но нет. Я одобряю. Рада, что этот ублюдок мёртв. Он заслужил каждую секунду той агонии, что подарил ему Уолс.

Но другая часть… та, что любит его до боли в сердце, понимает и другое. Что именно этот поступок, убийство, и выжгло из Клима всё человеческое, оставив лишь лёд и ярость.

Он решил, что стал таким же монстром.

И теперь моя миссия, мой долг: доказать ему, что это не так. Что где-то глубоко внутри всё ещё живёт тот мальчик, который подарил брату плюшевого мишку. Я обязана его спасти. Вытащить из этой тьмы. Мы с Мурадом обязаны.

— Свадьба через неделю. Ты не готов, Горцев, — голос Клима выводит меня из раздумий. Он смотрит на Мурада. — Я займу твоё место. Вытащу твою сестру.

Сердце замирает. Нет. Только не это!

Снова опасность. Снова он бросается в пекло.

— Предлагаю простой захват, — продолжает Клим, и его план звучит как отрывок из боевика. Ворваться, заблокировать, украсть под видом допроса. Жёстко. Эффективно. Очень по-Уолсовски.

Мурад хрипло смеётся,