гражданство ей грозил концлагерь. Зинаиде пришлось отказаться от советского паспорта и принять французское гражданство. Путь домой был закрыт, работы было мало, Зинаида с двумя детьми жила бедно, по натуре она не была предпринимателем, не умела привлечь внимание к своим работам, часто не брала деньги с заказчиков, соглашаясь на работу за рекомендации и рекламу… Я читала ее дневники и письма, мне кажется, это была очень грустная, очень скромная женщина…

Только в середине 50-х годов, после смерти Сталина, власти СССР позволили возобновить контакты с родственниками за границей, и Зинаида ждет еще двоих детей к себе, в Париж. После 36 лет разлуки к ней приезжает дочь Татьяна, она помогает организовать выставки мамы в Москве; картины Серебряковой пользуются популярностью, хотя она до последнего сомневается и стесняется отправлять свои работы на Родину.

История Серебряковой была одной из первых историй, которые заставили меня когда-то задуматься, что, возможно, эмиграция – это не сплошное развлечение и веселье. Потом в моей жизни случились четыре года жизни на Кипре. Мы приехали туда, когда моей дочери было полтора года. Я сидела одна в доме с маленьким ребенком и тихонько сходила с ума. Было невероятно жарко, зимой – невероятно холодно (а я родилась в Эстонии и думала тогда, что кое-что знаю о холоде) и абсолютно, бесконечно одиноко. Когда я иду по Москве, особенно в центре, почти каждая улица что-то да значит для меня. Здесь мы пили кофе с мужем, тут мы гуляли долгими летними вечерами с мамой, а в этом клубе можно было купить алкогольные коктейли, хотя нам, первокурсницам, еще не было Сюда – в ГМИИ имени Пушкина – мама отправляла меня каждое воскресенье, и я проводила часы в Египетском зале с аудиогидом. А если вот тут повернуть налево, то можно увидеть здание, в котором я проводила первую презентацию своей первой книги. Вот этот университет – тот, в который я не поступила. А вот в этом провела шесть лет, причем мы учились шесть дней в неделю, в субботу тоже. Каждый шаг в этом городе – часть моей личности. На Кипре этого не было: чтобы обрасти такими воспоминаниями и ощущениями, нужно время. И я просто сходила с ума, разговаривая с полуторагодовалым ребенком, нашей собакой и кипрскими кошками (уж их-то было предостаточно, но беседы все равно выходили скучные). Потом, конечно, мы построили свой мир на Кипре, появились друзья, любимые места, традиции, дочь пошла в садик, но после этого опыта я навсегда разучилась думать об эмиграции как о развлечении. Это сложно, и я слышу об этом сейчас от моих друзей, которые уехали. Где-то я читала, что эмиграция отбрасывает человека на пять-шесть лет назад, как будто вы теряете эти годы и должны делать все, что делали тогда, заново.

Поэтому, читая книгу Нины Берберовой «Курсив мой», я уже не удивлялась ее рассказам о трудностях после переезда. Нина Берберова – русская писательница, поэтесса, педагог, автор документально-биографических исследований и мемуаров, в 1922 году она с мужем Владиславом Ходасевичем уехала из СССР в Берлин, официально – чтобы поправить здоровье и пополнить образование. Долгие годы Берберова и Ходасевич боялись признаваться даже себе в своей эмиграции, например она пишет, как они выбирали, куда ехать дальше:

«Когда мы выехали 4 ноября 1923 года в Прагу, Марина Ивановна Цветаева уже давно была там. Мы не остались в Берлине, где жить нам было нечем, мы не поехали в Италию, как Зайцевы, потому что у нас не было ни виз, ни денег, и мы не поехали в Париж, как Ремизовы, потому что боялись Парижа, да, мы оба боялись Парижа, боялись эмиграции, боялись безвозвратности, окончательности нашей судьбы и бесповоротного решения остаться в изгнании. Кажется, нам хотелось еще немного продлить неустойчивость. И мы поехали в Прагу»[22].

Берберова не только подробно и увлекательно рассказывает о жизни ее маленькой семьи после эмиграции, но и подбирает очень точную метафору для переехавших:

«В том неустойчивом мире, в котором мы жили в то время, где ничего не было решено и где мы вторично – за два года – растеряли людей и „атмосферу“, которой я уже сильно начинала дорожить, я не смогла по-настоящему оценить Прагу: она показалась мне и благороднее Берлина, и захолустнее его.

В эти недели в Праге и Ходасевич, и я, вероятно, могли бы зацепиться за что-нибудь, с огромным трудом поставить одну ногу – как альпинисты, перебросить веревку, подтянуться… поставить другую… В такие минуты одна дружеская рука может удержать человека даже на острове Пасхи, но никто не удержал нас. И, вероятно, хорошо сделал».

Для меня эта формулировка – как альпинисты: перебросить веревку, подтянуться, поставить ногу – очень понятна и кажется правдивой, я чувствовала себя именно так, несмотря даже на то, что я знала, в отличие от Берберовой, что точно вернусь домой, в Москву. Она в свой Петербург не вернулась. Пережив Вторую мировую войну в Париже, похоронив там бывшего уже мужа Ходасевича и потеряв друзей в концлагерях, она оставила нам уникальную историю эмигрантов XX века. Думаю, вы уже поняли, что она очень похожа и на истории эмигрантов XXI века.

Правда, я для себя вижу как минимум одно значительное отличие – интернет и, соответственно, возможность работать из любой точки мира. Когда советские эмигранты переезжали в Париж, Берлин, Прагу, многим негде было работать – они не говорили на языке, их образование не было интересно европейским работодателям, они в буквальном смысле перебивались с хлеба на воду. Берберова пишет, как они с Ходасевичем несколько недель копили на одеяло. Кроме того, сейчас есть возможность поддерживать контакт с близкими: есть мессенджеры, видеосвязь, социальные сети. Можно даже завтракать вместе с друзьями в Зуме. Уехавших в 20-е годы из СССР лишали возможности даже переписываться бумажными письмами. Сначала Берберова получила от родителей письмо с просьбой не писать им больше, ограничиться открытками. Через какое-то время и на открытки они перестали отвечать. К ним стали приходить люди в черных плащах и задавать вопросы об уехавшей дочери. Письма, очевидно, были вскрыты еще на почте. Переписка с родственниками за границей становилась небезопасной, и она прервалась. Только в 60-х годах Нина Берберова узнала о судьбе своих родителей: они погибли в эвакуации в 1942 году.

Теперь для меня истории об эмиграции – это не волшебная сказка о том, как хорошо «там», а более глубокое понимание сложности вот этого «все