«Я бы рада, – думаю я, – но это я еще не напрягалась».

Не знаю, как бы выглядела моя жизнь без тревожности, может быть (и даже вполне вероятно), я не была бы так продуктивна. Агата Кристи говорила:

«Счастливые люди – самые большие неудачники в жизни, их же вообще ничего не волнует».

Понятно одно: я никогда не смогу поменять свой мозг на какой-то другой, но в моих силах научиться заботиться о нем так, чтобы и ему, и мне было комфортно. Я стараюсь.

Вопросы для саморефлексии

• Как вы оцениваете свое психологическое состояние? Как понимаете, что надо больше отдохнуть или еще как-то о себе позаботиться?

• Кто в вашем окружении откровенно говорит о своих эмоциях и состояниях? Что это дает вам?

• Что вы делаете для поддержания своего ментального здоровья?

Эмиграция

Полчаса назад я шла по лесу около моего дома и была ясновидящей. Я видела будущее. Я видела, как я иду по этому же лесу с мужем, нашей дочерью и внуками (почему-то я решила, что у дочери будут дети, множественное число), на нас – такие красивые дутые жилетки в одной цветовой гамме, мы смеемся, нас догоняют наши собаки из будущего, мы идем в сторону дома жарить мясо или просто пить чай. У нас все хорошо, вокруг шумит Москва, ведь наш поселок теперь не просто Новая Москва, а почти центр столицы, а сама столица стала еще больше, быстрее и прекраснее, в ней еще больше плитки под ногами и она еще сильнее похорошела!

Полчаса назад я отчетливо видела эти картинки – как мы с мужем прожили всю жизнь в Москве, как мы ходили в любимые музеи, рестораны, театры, как мы показывали город дочери и ее детям, передавая любовь к нему как передают семейные реликвии (у нас просто нет никаких настоящих, да, ни бриллиантов – ничего). Я видела, как мы прожили эту московскую жизнь весело, легко, с размахом и удовольствием, как мы любим. Как мы прошли через всю жизнь со своими московскими и подмосковными друзьями, как их дома и дачи стали нам не менее родными, чем наш собственный дом, как выросли деревья и цветы на нашем участке, как выросли дети, как мы прощались с собаками и заводили новых, потому что какой дом может быть без собаки?

Полчаса назад я видела, какой плотной стала наша сеть дел, людей, воспоминаний, ощущений в моей Москве, я видела, как я, 70-летняя, радуюсь, что мы не уехали, что не оставили Москву. Мы все правильно сделали.

А несколько недель назад я шла по Лиону и видела почти такую же картину, только мы были без дутых жилеток – жарко. Но мы были так же рады и легки, собаки так же бежали за нами, дети так же внимательно слушали про улицы Лиона, которые мы с дедушкой так полюбили за годы, прожитые здесь после отъезда из Москвы. Потом мы поехали на дачу к друзьям, пусть французы и не называют это дачей, но мы, русские эмигранты, все равно говорим «дача». И мы смотрели на деревья и на детей, выросших за эти годы нашей французской жизни, и радовались, что уехали, оставили Москву. Мы все правильно сделали.

Я могу смотреть такие картинки почти в любом городе Земли: редко в какой город я попадаю и чувствую, что не могла бы тут жить. Но вообще, я никогда-никогда не планировала именно переезжать. Я всегда мечтала путешествовать, пожить в разных местах, знакомиться с разными культурами и местами, но никогда – оставить Москву навсегда.

В моем представлении существовало два вида эмигрантов. Богатые аристократы, которые эмигрировали в Париж и жили там ровно так же, как и в Москве или Петербурге, – в золоте, роскоши, званых обедах, читая за завтраком мировые новости в газетах.

И вторые: бедные эмигранты, представители творческих профессий или обедневшие аристократы, которые переехали в Париж (ну вот так я себе представляла, думала, что все переезжают в Париж), но средств к существованию у них не было, и они прозябали в эмиграции, не имея возможности ни вернуться домой, ни как-то поправить свое положение (я думаю, они в начале XX века так и говорили – «поправить свое положение»).

Мои представления основывались на историях двух женщин: графини Веры Русаковой из книг Агаты Кристи и художницы Зинаиды Серебряковой из истории русской живописи (вы знаете ее, это ее нежная картина-автопортрет, с расческой у зеркала). И обе истории были совершенно такие отлакированные, я видела их издалека, из своего XXI века, при этом одна из них в принципе никогда не существовала и была собирательным образом белой эмигрантки.

Мне казалось тогда, что эмиграция – это что-то из начала XX века.

История художницы Зинаиды Серебряковой особенно трагична не просто тем, что она – реальная женщина, в отличие от Веры Русаковой, но и тем, что Серебрякова вообще не планировала никуда эмигрировать. Художница родилась в знаменитой и талантливой семье Бенуа-Лансере в 1884 году. Ее дед был знаменитым архитектором, отец – известным скульптором, мама – художником-графиком. Зинаида всегда рисовала, и ее картины показывали мир, как мне кажется, более красивым, чем он есть на самом деле. Ее пейзажи, такие светлые и спокойные, кажутся мне написанными человеком, искренне любящим свою родину, свой дом, умеющим увидеть красоту Земли. Серебрякова по приглашению своего дяди, Александра Бенуа, принимала участие и в крупных проектах, например в росписи Казанского вокзала в Москве.

После революции жизнь семьи Серебряковых изменилась. Им пришлось переехать из своего поместья в съемную квартиру, участились случаи грабежей помещиков, и оставаться там с детьми было небезопасно. А в 1919 году муж Зинаиды умер от сыпного тифа, оставив ее одну с четырьмя детьми и больной матерью, совершенно без средств к существованию. У нее не было даже красок, пришлось перейти на уголь и карандаш. Серебрякова старалась обеспечить большую семью, хваталась за любую работу и в 1924 году соглашается на заказ в Париже: ее пригласили создать большое декоративное панно, денег должно будет хватить на какое-то время.

Она отправляла заработанные в Париже деньги матери, которая осталась с четырьмя детьми, через год работы смогла организовать перевозку к себе в Париж сына, через три года – дочери. Но двое детей и мама оставались в СССР. Работа на родине ее не ждала, она искала заказы в Европе, но, когда началась Вторая мировая война и Франция была оккупирована, за советское