не видела её больше года. Когда мне исполнилось восемнадцать, я собрала вещи в рюкзак, сколько поместилось, и сбежала. Сняла комнату у одной бабульки возле универа на заработанные за несколько лет и отложенные деньги.

Я же с самого детства суетилась и пыталась работать. То соседям помогала, то рисовала, а это даже кто-то покупал. Да, мелочи, но я складировала их и старалась не тратить. Так что на первое время хватало. Потом устроилась на работу в клуб. Стало проще, а следом и тётя уехала в командировку в другой город.

Я выпросила у неё возможность тут пожить. Она согласилась. Нехотя. Отношения с моей мамой у неё тоже не ахти, они не общаются толком. Единственное, что тётя просила меня, когда передавала ключи от квартиры — это не ввязываться ни в какие истории. А я устроила две: потоп и… то, что она увидела сегодня.

Максим не понимает. Конечно. Ведь я ему ничего про себя и не рассказывала.

Для него я простая, лёгкая на подъём девушка. Которая обожает шашлыки, обожает его и обожает свою учёбу. И которая постоянно хочет спать. Собственно, это всё, что я ему открыла.

Я умолчала о маме, которая пошла по такой кривой дорожке, что смотреть страшно. Мне до сих пор больно об этом думать.

— Не переживай, Маша, я не сказала ей, что именно… видела, — продолжает тётя Лена, и в её голосе звучит какая-то виноватая усталость.

Моё сердце делает очередной болезненный кувырок в груди.

— Тогда… зачем? — выдыхаю я через силу.

А через секунду чувствую, как моей руки касаются тёплые пальцы Максима. Он сжимает мою ладонь в своей, будто пытается придать мне храбрости. Ему сейчас приходится слушать этот разговор, ничего не понимая. Мне стыдно до слёз.

— Она переживает. Ты не звонишь ей, не пишешь. Она думает, что от неё все отвернулись.

Я кусаю губу до боли.

А как по-другому? После того, как мой отец ушёл, она нашла «утешение» в странном месте. В компании людей, которые называли себя «просветлёнными». Сначала это были просто вегетарианские обеды и разговоры о гармонии. А потом… потом моя жизнь превратилась в ад. Ритуалы, странные «очищения», давление, чтобы я бросила «мирскую» учёбу и присоединилась к их «семье».

— Но ты ведь тоже… — начинаю я, но тётя меня перебивает.

— Я знаю. И мне стыдно. Но ты же её дочь. Я думала, что ты другая, что ты выбралась, что у тебя впереди будущее, а ты…

Её взгляд переходит на Максима, и в нём читается разочарование. Будто она видит не парня перед собой, а какую-то неправильную «историю», в которую я ввязалась.

У меня перехватывает дыхание.

— Тётя Лена! Я не знаю, что вы решили, но Максим — мой парень. Один единственный, и… у нас всё серьёзно.

Я невольно сжимаю его руку сильнее, будто боюсь, что он сейчас развернётся и сбежит. Но он продолжает просто молчаливо стоять рядом. Явно хочет разобраться, что здесь происходит. Я ведь пыталась его отправить к себе, а он… упрямый.

И теперь мне придётся всё сказать. Прямо, без утайки.

Тётя тяжело вздыхает. Она смотрит на нас, и кажется, в её глазах идёт какая-то внутренняя борьба.

— Ладно, — наконец говорит она. — Твои дела. Но, Маша, тебе нужно съездить к матери. Она заболела. Не знаю, что там, но… она плакала в трубку. Я просто сказала ей, что ты в порядке, что учишься. Больше ничего.

Заболела. Слово, как крючок, задевает что-то глубоко внутри. Даже после всего случившегося, инстинктивный, детский страх за неё просыпается мгновенно.

— Я… я подумаю, — бормочу я.

Тётя Лена берёт свою сумку.

— Я вернусь вечером. Наведи здесь… порядок, — её взгляд падает на дверь спальни, и она морщится. — Я вернулась с командировки, теперь уже надолго. Тебе придётся подумать, где тебе жить. Пока можешь остаться, конечно. Но… будешь спать в гостиной. Без… своего единственного.

Вот и всё. Мой временный рай кончился. Открылась дверь, и в него ворвалось всё, от чего я бежала.

Тётя проходит мимо нас, и через секунду хлопает входная дверь.

В квартире воцаряется гробовая тишина.

Я не могу больше держаться. Я отнимаю свою руку у Максима, отворачиваюсь к стене, и меня срывает окончательно. Горькие слёзы льются потоком, смешиваясь с сегодняшним стыдом и старым, никогда не заживавшим страхом.

— Эй… Эй, киса…

Максим подходит сзади, и его руки осторожно ложатся мне на плечи. Его тепло меня немного успокаивает. Но сквозь начинающуюся истерику я понимаю, что должна всё объяснить. Он заслуживает знать правду.

— Моя мама… она не просто «странная», Макс… Это секта… Эти люди… они заставляли её отдавать все деньги… а меня… они пытались заставить меня молиться какому-то камню… Я боялась засыпать в том доме… Боялась, что проснусь, а они… а они…

Я оборачиваюсь к нему, растираю слёзы. Вижу его серьёзный взгляд на меня, отчего только ещё хуже становится.

— Я сбежала. Я не могла её вытащить, она не слушала… Она сказала, что я — «тёмная душа», если отказываюсь жить по их правилам… Я просто сбежала. И не звоню ей. Потому что если услышу её голос… я снова почувствую тот запах их благовоний и этот ужас… А теперь она больна, и я… я…

Я глотаю воздух, задыхаясь.

— Вот кто я на самом деле, Максим. Девушка с кучей долгов и с мамой, которая молится камню. Я тебе не говорила… потому что знала… это же… отстой какой-то. Если ты меня бросишь сейчас… я пойму. Ты же не на это подписывался, когда приставал к «симпатичной соседушке»…

Я жду. Жду, когда он отступит от меня. Жду ледяного молчания, вежливых слов, шагов к двери. Я, кажется, была готова к этому с самого начала. Знала, что у нас всё ненадолго. Что стоит только раскрыться, как всё полетит к чёрту.

Но он не убегает, он просто прижимает меня к груди. Крепко.

— Дурочка, — шепчет он мне на ухо без тени насмешки или отвращения. — С каких это пор мы родителей выбираем?

Я замираю, всхлипывая ему в футболку.

— Мой отец считает, что главное в жизни — это связи и статус, и что моё хобби — это «не мужское дело». Моя мать с ним согласна. Они хотели юриста, они его получили. Они не знают, что половину их «связей» я уже взломал и знаю, на чём они держатся. Мы все из какого-то дерьма, Маш. Просто кто-то маскирует его дорогим парфюмом, а кто-то… молится на камень.

Он отстраняется, чтобы посмотреть на меня. Его