Но даже так…

ДАЖЕ ТАК ТО, ЧТО ПРОИСХОДИТ СЕЙЧАС ВЗРЫВАЛО ЕГО КРОВЬ! СДАВЛИВАЛО СЕРДЦЕ! ЭТО ХУЖЕ… ХУЖЕ ВСЕГО!

— Сержант, — прошептал он, не отрывая взгляда от зрелища внизу. — Сержант, так… так нельзя… Нельзя же так… Там же наша… наша Лордесса… Зачем они так…

Сержант Кузьмин, тридцать два года, три кампании за плечами, грязный, злой, молча стоял рядом с Петькой у зубца стены и не отвечал. Не было слов. А что делать — не знал. Никто не знал. Никто не поможет командующей.

Оба китайца продолжали избивать Катерину. Просто, грубо, пиная её под зад, унижая, оплёвывая, хлестая пощёчинами. Она больше не огрызалась, хрипела что-то под нос, но никто не слышал.

— П-почему они не убивают её, — снова прошептал Петька. — Почему…

Кузьмин тяжело вздохнул и наконец ответил.

— Хотят, чтоб мы смотрели, Петь.

Петька судорожно сглотнул — сжал до бела пальцы на луке:

— А мы… мы что, ничего не можем?

— Ничего. В Домене эфир не работает. Наши стрелы Лордовский контур не пробьют. Я пытался ещё в начале — пять стрел, всё без толку. Остаётся только пережить это, и умереть следом. Вряд ли нас оставят в живых.

Молодой лейтенант Голицын из петербургских аристократов, попавший на восточный фронт по личной просьбе отца, якобы проверить себя, стоял у соседнего зубца. За три недели осады из изнеженного столичного мальчика он стал совершенно другим человеком — под глазами круги, обветренные губы, охрипший голос, да и внешне прибавил лет пять. Вцепившись обеими руками в зубец, он смотрел вниз, понимая — что значит эта дуэль.

— Это конец, сержант, — тихо сказал он, — Как только её убьют — Чёрный Лебедь сгинет, а Гнездо падёт к ночи. Мы проиграли…

— Так и есть, Ваше Благородие.

— Я… — сглотнул Голицын, — я не хочу умирать здесь… вот так.

— Никто не хочет, Ваше Благородие.

Голицын повернулся и взглянул на сержанта. В голубых глазах слёзы. Было ли ему страшно? Нет. Скорее — это от того, что он ничего не может изменить. Обидное бессилие, что ломает тебя изнутри и говорит, что ты недостаточно хорош. Даже не так. Ты бесполезен. Букашка. Вот и всё. И это хуже любого страха.

— У меня в Петербурге невеста. Я обещал ей, что вернусь к майским. Получается, не успею.

Сержант Кузьмин ничего не ответил, да и что он мог сказать? Просто положил грязную ладонь лейтенанту на плечо.

В это же время, в главном бастионе крепости, в штабе обороны.

В самом сердце Гнезда, полковник Митрохин, заместитель генерала Разина, собрал совет последних оставшихся в строю высших офицеров. Всего одиннадцать — остальные ранены, либо мертвы.

— Докладывайте, — хрипло приказал он, стоя у карты крепости, на ней красным карандашом обведены два сектора — западный и южный. Оба на грани.

Начальник артиллерии капитан Муравьёв отозвался первым.

— Снаряды на исходе. На два полных залпа по всему периметру, и кранты. После этого — только луки и ближний бой.

— Принято, — вздохнул Митрохин, — организуем раздачу последних запасов.

Майор Пестов — комендант лазарета также высказался о своей проблеме:

— Медикаменты кончились ещё вчера, я уже говорил генералу Разину. Я оперирую людей под горячей водой и водкой. Сегодня умерло двадцать три человека, которых я мог бы спасти, если бы был нормальный морфий и стерильные бинты. Завтра умрёт больше.

Митрохин молча кивнул и перевёл взгляд на начальника связи:

— Капитан Лёвшин, были ли сообщения из столицы?

— Мы не можем отправить ни одного голубя, командир, китайцы всех перестреляли с луков, ещё и соколов запускают. Конным курьерам тоже нет ходу. Мы отрезаны.

Полковник кивнул, посмотрел на всех обравшихся. Это были его люди, с которыми он служил уже много-много лет. И понимал, именно сейчас, в этой комнате, ему придётся озвучить последнее решение, которое больше нельзя отменить.

— Господа офицеры, — тихо произнёс он. — По моим расчётам, у нас ещё час до того, как Домен братьев Хэ решит окончательный исход дуэли с Её Сиятельством. Мне доложили о её состоянии — всё плохо. Генерал Разин выдвинулся ей на помощь, но это поход в один конец, вы и сами понимаете. Её Сиятельство Екатерина Великая у черты невозврата и вот-вот проиграет окончательно. А это значит, что через час, может два, нам придётся принимать решение о том, будем ли мы сдавать крепость или умирать в ней до последнего человека.

Повисла тишина. Но ни один из офицеров не опустил глаз.

Сам полковник Митрохин сухим, но твёрдым голосом произнёс:

— Лично я буду умирать. Однако, по старой дружбе, не имею права и желания решать за всех. Поэтому спрашиваю каждого из вас лично. Капитан Муравьёв?

— Умираю, господин полковник.

— Майор Пестов?

— Умираю с вами.

— Капитан Лёвшин?

— И я, господин полковник.

Он спросил всех одиннадцать. И все сказали одно и то же — умираю. Никто не предложил сдачу. Это и были офицеры Чёрного Лебедя, которые за двести лет своего существования ни разу не сдавались врагу. И нынешнее поколение не собирались становиться первыми, кто нарушит эту традицию.

— Хорошо, господа, — с гордостью произнёс Митрохин. — Тогда все по местам. И напоследок, на прощание, если кто-то из вас случайно переживёт этот день, прошу вас передать в Петербург, что Чёрный Лебедь держался до конца. Просто — до конца. Не нужно никакого пафоса или красивых слов. Мы стояли здесь, пока могли. Всё.

Офицеры кивнули и разошлись по своим постам.

* * *

Восточная башня. В то же время.

Молодой китайский штурмовик Ли Гуан лез по штурмовой лестнице с криком:

— Да здравствует великий Хэ!

Потому что так было положено кричать по уставу, но в душе у китайца не было никаких здравиц, а только одно холодное желание — не сорваться с лестницы! Она ж сделана из хренового дерева и уже трещала под весом пятерых человек!

— Да здравствует вели…

БАМС!

Сверху стены прилетел удар молота по шлему.

Это вдарил простой рядовой имперец, имени которого Ли Гуан так и не узнал.

Удар был жуть каким, что Ли прикусил язык! Шлем погнулся, но не пробился — СЛАВА ПОДНЕБЕСНОЙ! Сам Ли Гуан качнулся от прихода, но ухватился за край стены, подтянулся и ткнул копьём в сторону имперца. Остриё ушло в пустоту —