Судья вновь стукнул по колокольчику, и его звон растёкся по залу.

— Соблюдайте порядок! Отвечайте только на вопросы обвинителя и защиты.

— Как скажете, дэстор Арэску.

— Марисса говорила вам, как она относится к драконам? — продолжил Моретти.

— О, она только об этом и говорила, когда у нас было… ну, свободное время. Она ненавидела Мангонов и всех драконов вместе с ними. Простите, дэстор Мангон, за прямоту.

Адриан никак не отреагировал на его слова, а лицо Мариссы становилось всё более каменным. От несчастной обречённости не осталось и следа.

— Что произошло дальше?

— Я вступил в группировку Белый Сокол. Мы были дворянами, которые поддерживали идею свержения драконов, собственно, поэтому на мне эти замечательные браслеты. И Марисса горячо сочувствовала нам. Когда появился Филин, а вместе с ним этот доктор, Лекнир, я их познакомил.

— Когда это было?

— Уже после завершения обучения.

— И какое место заняла Марисса среди мятежников?

Хория коротко рассмеялся:

— А это уже вопрос не ко мне. Вскоре после их знакомства с Лекниром Марисса пропала из моего поля зрения, хотя Белый Сокол и считался элитной группой и мы знали очень много. Я пытался спрашивать, но мне сказали, что это не моё дело.

— Вы общались с Мариссой после этого?

— Мы виделись на приёмах. Она создавала впечатление добропорядочной тэссии и делала вид, что не имела близкого знакомства со мной.

— Что вы почувствовали в связи с этим?

— Ничего, — пожал плечами Хория. — Она мне наскучила к тому моменту, и у меня были другие любовные интересы. Но я очень удивился, когда узнал, что Марисса названа невестой Мангона. Это было так иронично, а я неравнодушен к иронии.

— Вы не сопоставили это событие с её мятежными взглядами?

— Нет. Я решил, что тэссия просто сменила сторону в погоне за высоким положением. Поиграла в мятеж и забыла. Это так типично для женщин.

— Тэсса Мангон, как вы прокомментируете показание Хории Вотескула? — Моретти обратился к Мариссе.

Она ответила, высоко подняв голову:

— Это наглая ложь. Хория никогда не отличался ни честностью, ни благородством. Вы пообещали ему смягчение срока, и он готов нести какой угодно бред.

— Ты можешь смешать меня с грязью, Марисса, — ответил тот, — я заслужил. Я сам измазался по самую шею. Но вот воспоминание о том родимом пятне ты у меня не заберешь.

Присяжные переглянулись, кто-то хмыкнул. Хория не стал упоминать, что за родимое пятно и где оно находится, вероятно, опасаясь гнева драконов, но Таня кожей почувствовала разрастающийся гнев Адриана. Он тенью полз по залу, холодному и душному. Суд велся над Мариссой, но стал бесконечным позором именно для Мангона.

— Ты мерзавец, Хория, — прошипела Марисса.

— О да. И мы были прекрасной парой, — Вотескул криво улыбнулся, и улыбка его была обаятельной и порочной. Перед такой, подумалось Тане, и правда было бы сложно устоять.

— Последнее доказательство находится в вашей папке, дэстор Арэску. Подшито к тридцатой странице, — Моретти повернулся к подиуму, пока жандармы оттаскивали Хорию.

— Эй, а как же моё помилование? Мне зачтётся помощь суду?

— Это документ, написанный тэссой Мариссой собственноручно, — продолжал обвинитель, — на следующей странице есть заключение эксперта. Документ содержит секретную информацию о членах Сената, их передвижениях, а также личных делах кардинала Мангона.

— Откуда у вас этот документ? — спросил Арэску, изучая мятую страницу через монокль.

— От агента контрразведки. Имени назвать не можем, оно засекречено, но данные подтверждены главой Третьей канцелярии, его письмо с личной печатью также приложено. Таким образом, вину Мариссы Мангон в государственной измене можно считать доказанной, а также то, что она совершила её намеренно и в трезвом рассудке.

— Позвольте это решать суду, дэстор Моретти, — попросил Арэску. Он всё ещё вглядывался в страницу с доносом Мариссы, и лицо его оставалось сосредоточенным и строгим. Денри листал свою копию документов, хотя видел их не один раз, Мангон же сидел рядом и рассматривал ряды присяжных, будто среди ярких масок было что-то интересное.

— Я обращаюсь сейчас к чете Вольмен, — сказал наконец судья. — Вам есть, что добавить к своим показаниям? Даю вам последний шанс, и суд уходит на перерыв.

Крон откашлялся.

— Нет, судья Арэску, мы…

— Крон, хватит! — голос тэссы Вольмен зазвенел не хуже судейского колокольчика. Лицо её, маленькое и круглое, было красным от слёз, но глаза высохли. — Это с самого начала была плохая идея. Нельзя было соглашаться. Эта девчонка разрешила нашу жизнь, отобрала наше право на горе, а теперь она растоптала имя моей девочки, смешала его с грязью. Поэтому я не намерена более покрывать эту порочную…

— Замолчи! — на этот раз кричала Марисса. Грудь под простым платьем тяжело вздымалась, глаза блестели чистым гневом. Она была красива, Марисса или Кота, как её ни назови, и будь Таня мужчиной, сердце бы её точно дрогнуло. — Замолчи, глупая женщина. Из-за ваших глупых игр меня лишили семьи и жизни, превратив в куклу. Я выживала, как могла, и была примерной дочерью. Гордостью семьи Вольмен. Я привела вас в семью дракона, если бы не я, вы бы гнили в своём мерзком поместье на границе земель.

— Ты растоптала память Мариссы…

— Я и есть Марисса! — воскликнула она горячо, гневно.

* * *

И тут впервые заговорил Адриан.

— Марисса, ты покрыла позором фамилию Мангон, и я лишаю тебя права её носить. Я даю тебе последнее слово перед тем, как суд решит твою судьбу.

Лёд драконий глаз и огонь девичьих щек. Его благородство и её страсть. Его ум и её хитрость. Прямая жесткость его фигуры и нежность её платья. Их взгляды встретились, воли схлестнулись в последний раз, и нутро Тани зашлось от ревности.

Марисса выпрямилась, сложила руки перед собой. Она смотрела только вперед и вверх, на трибуну, на которой восседал её бывший муж, а весь остальной зал, а вместе с ним и весь мир перестали существовать.

— Что ж, дорогой, все карты вскрыты, верно? Ты слишком быстро докопался до сути, подозрительно быстро, и я везде, за каждым шагом торчащую белобрысую макушку, — её голос сочился горечью, а губы кривились от болезненной усмешки. — Я не буду облегчать вам задачу, и признания от меня не жди. Не нужно врать, что это облегчит мою участь. Ты давно вынес мне приговор, я поняла это по нашему опустевшему дому и по твоим глазам. Я не удивляюсь, если ты умеешь убивать взглядом, у тебя бы это хорошо получилось. Так что мне нет смысла покрывать себя позором и брать на себя какую-то вину, толку в том не будет никакого. И если это моё