он был арестован, предан суду и приговорен к смертной казни, впоследствии замененной на ссылку, за этот подстрекательский пасквиль, который запретили, изъяли и уничтожили.)

В Бразилии конституция 1824 г. повторила французскую Декларацию прав человека, указав, что, несмотря на существование наказаний за злоупотребления, «все могут излагать свои взгляды устно и письменно, а также публиковать их без цензуры». К тому времени включение положений о свободе печати стало обычным для писаных конституций: подобные формулировки появились, например, в основополагающих документах Батавской республики (1798, 1801), недавно получившей независимость Венесуэлы (1811), Испании и ее американских колоний (1812), Норвегии (1814) и Нидерландов (1815).

Вместе с тем эти изменения не устраняли, несмотря на оптимизм тех, кто их добивался, извечных проблем дезинформации, клеветы и злоупотреблений, порожденных все более значительным ослаблением режимов контроля высказываний. Фактически вместо устранения этих проблем переход к либеральной культуре свободы слова усугублял их. Увеличение объема информации означало широкое распространение дезинформации. Расширение свободы также означало рост злоупотреблений.

К концу XVIII в. осознание этого заставило даже некоторых из самых видных поборников свободы печати пересмотреть свои взгляды. В Голландской республике в 1780-х гг., во время катастрофической войны с Британией, новое радикальное политическое движение патриотов начало агитировать за народовластие и конституционную реформу. Под влиянием американской революции, вторя оппозиционной англо-американской риторике, порожденной «Письмами Катона», их подстрекательский манифест (анонимно распространенный по стране за одну ночь в 1781 г. и немедленно запрещенный, а затем переведенный на французский, немецкий и английский языки) описывал свободу печати как фундаментальное право народа, единственную опору национальной свободы:

Если мы не сможем свободно говорить с нашими согражданами и вовремя предупреждать их, угнетатели получат полную свободу действий. Вот почему те, чье поведение не выдерживает критической оценки, всегда выступают против свободы письменного изложения взглядов и печати и были бы рады, если бы ничего нельзя было напечатать или продать без разрешения.

Появление движения патриотов породило поток новых и все более резких политических публикаций, нападок на Вильгельма V, принца Оранского, и цензуру со стороны местных властей. В 1782 г. пропагандист патриотов опубликовал голландский перевод анонимного трактата Эли Люзака 1749 г. о свободе печати с указанием на то, что приведенные в нем аргументы оправдывают действия его движения в настоящем. Это, похоже, привело в ярость самого Люзака, ярого оранжиста и частую мишень полемики патриотов. «Газетчики, – жаловался он в одной из своих многочисленных публикаций, – превращающие свободу распространения новостей в наглую публикацию всего, что рождается в их больных головах, являются позором природы и чумой общества. Их можно по праву считать отребьем». По его мнению, вполне уместно наказывать за сочинения, «которые не имеют иной цели, кроме очернения ближнего… нагнетания страстей, подстрекания людей к убийству, поджогу и грабежу».

Во Франции у Мерсье произошло похожее перевоплощение. К 1798 г. он стал напрямую винить в неудачах Французской революции доктрину неограниченной свободы печати, которая породила поток клеветнических, подстрекательских популистских публикаций. Ни один образованный писатель или искатель истины, утверждал он, никогда не поддерживал такую неограниченную свободу: «Они всегда сохраняли пристойность, не опошляли ни свой язык, ни свои мнения, ни свои личности». Этот новый идеал был скорее изобретением тех, кто «соблазнял и вводил в заблуждение толпу. Любой писака мог заходить во лжи и наглости так далеко, как считал нужным, и был уверен, что встретит поддержку». Отказавшись от прежнего оптимизма, Мерсье теперь заявлял, что не существует такого понятия, как общественное мнение, не говоря уже о мудрости общей воли: «Нет и сотой части народа, которая умеет читать, и тысячной, которая может отличить правду от лжи… Я всегда видел ошибочность, опасность и ловушку в сочетании этих слов – неограниченная свобода печати».

Как показывают примеры Швеции и Дании, переход к рассмотрению свободы слова как основного права был, таким образом, в основном сменой риторики. Он изменил мотивы дебатов и баланс между свободой и ограничениями, но не тот базовый факт, что как в теории, так и на практике свобода печати всегда подвергалась регулированию до или после публикации. Ее форма и интерпретация никогда не были четко определенными и постоянно дискутировались. Вскоре после того, как французское Национальное собрание закрепило свободу слова и печати в Декларации прав человека 1789 г., епископ из Бретани осудил эту идею в пастырском послании: «Через прискорбное злоупотребление свободой [они] хотят, чтобы всем гражданам было позволено думать и писать все что угодно». Собрание, в свою очередь, приказало привлечь его к ответственности за клевету на национальную честь.

Вскоре процесс пошел дальше. В июле 1790 г. все подстрекательские сочинения были объявлены вне закона; годом позже такая же участь постигла устные и письменные высказывания, оскорбляющие государственных служащих или направленные на провоцирование сопротивления законам или власти. После падения монархии в 1792 г. законодательно ввели смертную казнь за призывы к ее восстановлению, за опорочивание Национального конвента и республиканского правительства, за клевету на патриотизм, за распространение ложных новостей и введение общественности в заблуждение. До половины из 8000 заключенных в Париже в 1793–1794 гг. находились в тюрьме за запрещенные высказывания. Более трети из 2747 казненных городским Революционным трибуналом были лишены жизни за подстрекательские или контрреволюционные слова. В Голландской республике патриоты пришли к власти в 1795 г. с помощью французской армии и стали жестко пресекать аналогичные формы подстрекательства, хотя и декларировали право каждого гражданина выражать «свои взгляды устно, письменно или с помощью печати».

Сторонники таких наказаний считали их полностью совместимыми со свободой печати, которую, как они утверждали, «не смеет ограничивать ни один закон». В их числе был и Томас Пейн. В 1792 г. его признали виновным в политической клевете и подстрекательстве в Англии в одном из самых известных судебных процессов о свободе печати XVIII в. Несколько месяцев спустя он тем не менее призвал французов ввести уголовную ответственность за клевету на политиков:

Если каждому позволить потакать своей личной злобе или личным амбициям, чтобы обвинять наугад и без каких-либо доказательств, все доверие будет подорвано, а власть уничтожена… Клевета – это разновидность предательства, которая должна наказываться так же, как и любой другой вид предательства.

Такого же мнения он придерживался несколько лет спустя, говоря о нетерпимой распущенности американской прессы.

Французская конституция после пересмотра в 1795 г. провозглашала, что «свобода печати не ограничивается», но может быть урезана, «когда обстоятельства делают это необходимым». Помимо запрета газет и наказания их редакторов, французские правительства все больше усиливали надзор и цензуру перед публикацией, хотя и продолжали восхвалять свободу печати. Они также не жалели сил на правильное воспитание граждан и публикацию полезных патриотических сочинений. «Сегодня мы можем без особого риска пользоваться неограниченной свободой, – заявил либеральный французский писатель и государственный деятель Франсуа