голову, что в лесовосстановлении есть нечто большее, чем просто посадка кучи деревьев. К началу 1980-х кто-то изобрёл слово «биоразнообразие», и владельцам сельскохозяйственных земель, которые до тех пор весело индустриализировали ландшафт, сказали, что они должны вернуть всё как было — на самом деле, лучше, чем было, если вы не против.

— Когда Национальный фонд взял это место, они, вероятно, обозначили его как ЛДДА[9], — сказала Беверли. Что означало «Лесные Древостои на Древнем Археологическом[10] Участке», что вело к следующему вопросу: что, чёрт возьми, такое древний лес?

— Его называют Диким Лесом, — сказала Беверли, и, по словам мужчин и женщин с серьёзными бородами и слегка растрёпанными волосами, которые сделали своим делом знание этого материала, он когда-то покрывал бо́льшую часть острова Великобритания. Затем, 6000 лет назад, появились фермеры со своими навороченными генетически модифицированными культурами и начали вырубать лес. А то, что они не вырубили, съели их искусственно выведенные мутировавшие коровы, овцы и козы. К Средним векам почти всё исчезло, и Британия вступила в Наполеоновские войны в отчаянной нужде в древесине.

— Почему ты всё это знаешь? — спросил я.

— Только об этом все, кто работает в сельской местности, и говорят, — сказала она. — Это и причудах режима субсидирования ЕС, и о том, какие злые супермаркеты. В любом случае, наземный покров имеет решающее влияние на уровень воды и скорость потока, так что будьте уверены, мы все в этом заинтересованы — даже Тайберн[11], который практически ливнёвка от начала до конца.

Беверли указала на деревья, которые оставили стоять, когда расчищали территорию. Длинная полоса их шла вдоль берега реки и у пешеходных троп.

— Это намеренно. Это остатки древних лесов, — сказала она.

— А что именно странно?

— Время, — сказала она. — Нельзя просто взять и расчистить десять гектаров коммерческого леса — который, помимо прочего, стоит кучу денег. Так что обычно вы ждёте, пока текущий урожай западной тсуги или пихты Дугласа созреет, а затем вырубаете их и сажаете исторически подходящие лиственные породы. Лесное хозяйство — не для людей с короткой концентрацией внимания.

Но, судя по датам, которые мы видели на табличке, деревья были лишь на полпути к зрелости, когда их срубили.

— Это был бы серьёзный убыток, и сомневаюсь, что Лесной комиссии это понравилось.

— И это то, что странно? — спросил я.

— Я же говорила, это не та странность, которую ты искал, — сказала Беверли. — Что ты хочешь делать сейчас?

Я оглянулся. Квадратная башня церкви Эймстри была видна на другой стороне реки, а вверх по дороге у моста я мог разглядеть фахверковую мешанину «Приречного трактира». Среди саженцев было жарко и открыто, воздух стоял неподвижный и душный. Было соблазнительно просто спуститься обратно, войти в бар и выпить пива или девять. Я повернулся и увидел, что Беверли смотрит на меня с беспокойством.

— Что?

— Ничего, — сказала она.

— Давай поднимемся немного, — сказал я.

И мы пошли по тропе, которая поднималась по диагонали по верхнему склону того, что ещё через двадцать лет или около того должно было стать древним Покхаус-Вудом. Мы получили представление о том, как это могло бы выглядеть, когда тропа свернула налево в зрелую полосу лиственных деревьев. Возле дальнего края деревьев тропа стала достаточно крутой, чтобы пришлось помогать себе руками на последнем участке, а это означало, что мои глаза оказались как раз на нужной высоте, чтобы заметить маленькую полоску розового, свисающую с пряди колючей проволоки, справа от перелаза.

Она была сантиметр в ширину и около шести в длину. Толстая розовая хлопковая нить, того же оттенка, что и капри Николь Лейси, в которых, как полагали, она была, когда вышла из дома. Я замер и сказал Беверли остановиться. При спуске с тропы нужно будет соблюдать осторожность, чтобы не загрязнить место ещё больше.

Я наклонился вперёд, закрыл рукой рот и приблизился настолько, насколько осмелился. Когда я убедился, что нет никакой обнаружимой вестигии, я откинулся назад и выругался.

— Что там? — спросила Беверли.

Я кивнул на полоску ткани. Вдоль одного края виднелось характерное красновато-коричневое пятно.

Мы полицейские. Мы привыкли к разочарованиям. Но я никогда не был в комнате, полной таких унылых копов, как на вечернем брифинге в День 6.

Уиндроу и Эдмондсон были хороши, но не было никакой возможности скрыть череду отрицательных результатов. Поступали сообщения со всей Великобритании, Европы и даже дальше. Полиция выезжала от Абердина до Марселя, что было обнадёживающим и одновременно совершенно бесполезным. В делах о пропавших детях рутина хороших и плохих новостей всегда такова: плохая новость — мы их ещё не нашли, а хорошая новость — мы их ещё не нашли…

Но мы нашли полоску розовой ткани. Меньше чем через две минуты после того, как я сообщил о ней, над головой пролетел вертолёт, и менее чем через десять минут ведущие элементы поисковой группы в Эймстри прибыли — краснолицые, потные и доказывающие, что они намного выносливее меня. Они помогли оцепить место, но, когда народу прибавилось, мы с Беверли тактически отступили.

Уиндроу и Эдмондсон пригласили меня в участок, где мы провели двухчасовое обсуждение того, что привело меня именно на эту тропу именно в это время. Проблема заключалась в том, что поисковая группа прошла всю Тропу Мортимеров в День 2, и этой розовой полоски ткани там не было.

Когда об этом сообщили на брифинге, по рядам прошла рябь. Я знал, о чём они думают: похищение, храбрая, но тщетная попытка