минут он вышел в предоперационную. Стянул с лица влажную маску, бросил в корзину окровавленные перчатки и с наслаждением подставил руки под струю ледяной воды из-под крана.

Катенька выскользнула следом. Девушка мялась с ноги на ногу, теребя края своего белоснежного халатика.

— Альфонсо Исаевич… — робко начала она, глядя на его широкую спину. — То, что вы сейчас сделали… у нас так никто не умеет. Профессор Завьялов говорил, что это невозможно.

Ал закрыл кран, взял жесткое вафельное полотенце и медленно повернулся к ней. На его лице отражалась легкая усталость мужчины, который не спал почти двое суток, но в фиалковых глазах плясали те самые теплые, обаятельные бесенята.

— Профессору Завьялову стоит поменьше читать старые методички и побольше доверять своим рукам, Катюша, — бархатно произнес хирург, вытирая пальцы. Он сделал шаг к медсестре, возвышаясь над ней, и мягко, по-отечески щелкнул ее по накрахмаленному колпачку. — А ты сегодня была на высоте. Инструмент подавала как по нотам.

— Правда? — девушка просияла так ярко, что могла бы заменить собой перегоревшую лампочку в коридоре.

— Чистая правда, — Ал усмехнулся, бросая полотенце. — А теперь, спасительница, сделай одолжение уставшему путешественнику. Найди мне самый крепкий чай, который только есть в этом здании. Иначе я усну прямо здесь, на кафеле, и испорчу вам всю санитарную картину.

Ординаторская встретила Ала благословенной тишиной и густым, обволакивающим теплом старых чугунных батарей. Зимнее солнце робко пробивалось сквозь морозные узоры на высоких окнах, расчерчивая потертый паркет светлыми квадратами. В воздухе витал едва уловимый запах больничной чистоты, но здесь он мягко смешивался с ароматом старых медицинских справочников и крепкого табака.

Хирург с тяжелым выдохом опустился на скрипучий кожаный диван. Адреналин от виртуозно проведенной операции стремительно падал, уступая место колоссальной усталости. Трансатлантический перелет и разница во времени наконец-то догнали его — веки наливались свинцом. Он откинул голову на спинку дивана, прикрыл глаза и вытянул длинные ноги, наслаждаясь минутой покоя.

Дверь тихонько скрипнула. Ал не стал открывать глаз, ожидая услышать робкие шаги Катеньки со спасительным стаканом в серебряном подстаканнике.

Но вместо перестука больничных туфелек раздался мягкий шорох, а следом комнату наполнил тонкий, будоражащий аромат морозной свежести и сладкой ванили.

— Если министерская комиссия узнает, что главное светило отделения спит на рабочем месте, тебя лишат премии, — раздался над ним до боли родной, бархатный голос.

Ал мгновенно распахнул свои фиалковые глаза. Лера стояла перед ним, расстегнув пуговицы тяжелого зимнего пальто. Разрумянившаяся от мороза, с блестящими глазами и чуть растрепавшимися волосами, она была невероятно, ослепительно красива. В руках девушка держала небольшой пузатый термос в китайском чехле и бумажный кулек, от которого умопомрачительно пахло свежей, еще теплой домашней выпечкой.

— Моя главная премия только что сама пришла ко мне в ординаторскую, — губы мужчины тронула усталая, но абсолютно счастливая улыбка.

Он потянулся вперед, властно, но очень бережно обхватил Леру за талию и потянул на себя, усаживая прямо к себе на колени. Девушка тихо ахнула, но послушно опустилась в кольцо его сильных рук, обнимая за шею. От ее шерстяного шарфа пахло настоящей московской зимой, и этот контраст с обжигающим жаром его тела сводил с ума.

— Я подумала, что после Гаваны столовый кисель покажется тебе сущим наказанием, — Лера нежно провела прохладными пальцами по его щеке, разглаживая морщинку напряжения на лбу. — Принесла тебе настоящего чая с чабрецом. И пирожки с вишней. Еще горячие.

— Ты просто чудо, — Ал зарылся лицом в изгиб ее шеи, вдыхая этот домашний, безумно уютный запах. — Знаешь, я готов оперировать по десять часов подряд без перерыва, если после каждой смены меня будет ждать такая терапия.

Девушка тихо рассмеялась, ее дыхание приятно щекотало его кожу. Она аккуратно отстранилась, чтобы открыть термос. В небольшую крышку-чашку полился густой, темный напиток, моментально наполнив ординаторскую запахом летних трав. Лера заботливо поднесла чашку к его губам.

— Пей, герой труда. В коридоре шепчутся, что ты сегодня снова сотворил невозможное, а главврач пил валерьянку и жаловался на твой невыносимый характер.

Ал сделал большой глоток горячего, сладкого чая. Напиток обжег горло, моментально прогоняя остатки сна и наполняя тело живительным теплом.

— Мой характер — это единственный гарант того, что его пациенты будут возвращаться домой на своих двоих, — усмехнулся хирург, перехватывая чашку из ее рук и ставя ее на журнальный столик.

Бумажный кулек с пирожками был временно забыт. Змий снова притянул Леру к себе. В этом старом, тихом кабинете, под мерное тиканье настенных часов, существовали только они двое. Его поцелуй был глубоким, долгим и бесконечно нежным. Он пил ее присутствие, наслаждаясь каждым мгновением этой украденной у суетливого понедельника близости.

Лера отвечала ему со всей искренней отдачей, ее ладони ласково гладили его широкие плечи под накрахмаленным белым халатом. В этой уютной тишине они создали свой собственный, неприступный мир, куда не было хода ни строгим профессорам, ни больничной суете.

Ал нехотя оторвался от ее губ, чувствуя, как бешеное напряжение последних бессонных суток окончательно отступает, растворяясь в этом сладком, тягучем покое. Лера чуть отстранилась, с улыбкой поправляя сбившийся воротник его белоснежного халата, и потянулась к бумажному кульку.

— Ешь, наказание мое министерское, — она вложила в его большую ладонь еще теплый пирожок. — А то от лучшего хирурга столицы скоро останутся только красивые глаза и невыносимый гонор.

Ал тихо рассмеялся, откусывая выпечку. Сладкий, с легкой кислинкой вишневый сок и нежное тесто казались сейчас самой вкусной едой в мире — куда там деликатесам с кубинских приемов. Он жевал, запивая пирожок травяным чаем, и просто смотрел на девушку. На ее тонкие, изящные руки, привыкшие к изнурительной работе у балетного станка, на мягкие пепельно-русые волосы, в которых путались робкие лучи зимнего солнца.

— Как репетиция? — спросил он, отставляя пустую чашку на край стола и снова по-хозяйски обнимая Леру за талию. — Надеюсь, главного балетмейстера не хватит инфаркт из-за того, что его прима сбежала кормить пирожками уставшего врача?

— Переживет, — Лера уютно устроила голову на его плече, перебирая пальцами короткие светлые волосы на его затылке. — Я отработала свои партии идеально. А потом посмотрела в окно, увидела этот снег… и поняла, что просто не могу не приехать. Я ведь знаю, каким ты возвращаешься после таких «безнадежных» случаев. Ты отдаешь им столько сил, Ал. Слишком много.

В ее голосе звучала та самая искренняя, глубокая тревога,