class="p1">— Он вас поймает, — сказал я. — Это же Чердак. У него реакция как у вратаря.

Савчук кивнула.

— Спасибо, — только и сказала она.

После этого я отправился в лавку. За прилавком стоял Никита, и я сразу понял: что-то не так.

— Здравствуйте, Александр Александрович, — тихо сказал он.

— Здравствуй. Что случилось?

Он поднял голову.

— Я накосячил, — признался он. — Женщина попросила сбор для желудка. Я дал не тот, она просила с мятой, а я дал с полынью.

— И?

— У него вкус горький, и ей это не понравилось. Она пришла и устроила скандал. Кричала, что мы травим людей, и сами не разбираемся в том, какие выдаём травы. Варя всё уладила, деньги вернула, подарок от заведения оформила. Так что женщина ушла вроде как успокоенной. А я идиот.

Из подсобки выглянул Геннадий, посмотрел на нас и молча скрылся обратно. Иногда он был на удивление тактичен.

— Никита, — сказал я. — Скажи, ты кому-то навредил?

— Нет. Но она же…

— Значит, ты не идиот. Ты человек, который ошибся. Это две совершенно разные вещи.

— Но я же…

— Погоди. Отвечай на вопрос, что ты теперь будешь делать, чтобы это не повторилось?

Он задумался.

— Читать этикетку, — сказал он. — Не один раз, а два. Показывать банку клиенту, чтобы тот тоже видел название.

— Вот это правильный алгоритм, — кивнул я. — Запиши его на бумажке и повесь под прилавок.

Никита посмотрел на меня недоверчиво.

— Вы не будете меня ругать?

— За что? Ты ошибся, признал и придумал, как исправить. Это как раз то, что нужно. Все ошибаются, особенно на начальных этапах.

— И вы?

— И я. Страшно не ошибиться, Никита. Страшно скрыть ошибку и ничего не поменять. Вот это уже подлость.

Он выдохнул. К нам вышла Варя.

— Говорила ему то же самое, — улыбнулась она. — Но ему важно было от начальника это же услышать.

— Авторитет начальства, — усмехнулся я. — Что по накладным?

Разобравшись с делами в лавке, я отправился на вызовы. Последний вызов у меня был на улицу Бубнова. Это была окраина Аткарска, частный дом.

Я вышел из машины и остановился.

Дом уходил в землю.

Иначе описать не получалось. Фундамент просел так, что нижние венцы легли прямо на грунт. Стены перекосило, крыша съехала на одну сторону. Окна оказались почти вровень с землёй.

К двери вели три ступеньки вниз. Я аккуратно зашёл внутрь, в сырой дом.

В углу пол просел ещё сильнее, и там стояло ведро. С потолка в него капало, хотя дождя не было уже два дня.

Хозяину было семьдесят шесть. Гладков Иван Петрович, инвалид второй группы, культя левой голени.

— Здравствуйте, доктор, — добродушно поздоровался он. — Давление вот меня замучило совсем. С вечера в затылок давит. Я уж скорую не стал вызывать, у них и своих забот хватает. А терапевта вызвать решил.

Я измерил ему давление, оказалось сто девяносто на сто. Дал каптоприл под язык, влил немного праны.

— Таблетки принимаете?

— Принимаю. Соцработница носит исправно, она у меня молодчина вообще. Лозартан пью, мочегонку ещё.

Через двадцать минут я измерил снова. Сто шестьдесят на девяносто. Уже терпимо.

— Иван Петрович. А дом давно такой?

— Лет пять, — пожал он плечами. — Детей мы с Танюшкой не нажили, а уж как померла она — совсем один остался. И тяжко что-то делать.

— Вы писали куда-нибудь?

— Писал, — махнул он рукой. — В администрацию два раза. Ни ответа, ни привета.

— А зимой как?

— Зимой лучше даже, — он усмехнулся. — Земля мёрзлая, дом стоит смирно. Это весной он у меня оседает.

Он говорил об этом спокойно, как о погоде. Именно это мне и не понравилось больше всего.

Ну уж нет, так я это не оставлю. Закончив с вызовом, я вышел из дома и тщательно сфотографировал его с четырёх сторон. Особенно тот угол, где стена отошла от фундамента на ладонь. Записал адрес, дату.

Из машины позвонил в администрацию, в отдел социальной защиты. Представился должностью, которую получил четыре часа назад.

— У вас есть программа расселения ветхого и аварийного жилья?

— Есть, — ответила женщина. — Но там очередь и нужно признание дома аварийным. Межведомственная комиссия.

— Комиссию можно назначить?

— Заявление от собственника нужно.

— Я привезу заявление завтра. Мне нужно, чтобы комиссия приехала, и оценила состояние дома, в котором живёт пожилой мужчина.

— Александр Александрович, там сроки. Тридцать дней комиссии даётся.

— Пусть тридцать. Только пусть они действительно выедут, а не пришлют отписку.

Она помолчала.

— Записываю адрес, — сказала она.

Я продиктовал адрес. Отдельно записал, какие документы нужно собрать Гладкову.

И поехал назад в поликлинику. По плану хотел посидеть пару часов в кабинете, разбирая документы по участку.

Зашёл в поликлинику и замер. В холле напротив регистратуры на лавочке сидел Розов. Лев Аркадьевич Розов со своей безупречной шевелюрой сидел и играл на гитаре.

У его ног стоял открытый чёрный футляр.

«Шняга-шняжная, жизнь общажная!»

Ага… Он поднял на меня взгляд, но петь не перестал. Розов. Всегда строгий, с безупречным внешним видом.

В какой вселенной я оказался⁈

Глава 16

«Беспонтовая, но кайфовая, ууууу!»

Допел Розов и отложил гитару. Я смотрел на Розова, он смотрел на меня. Искра, буря, безумие.

— Лев Эдуардович, — сказал я. — Вы хорошо поёте. Хоть это и несколько неожиданно, признаюсь.

— Не то слово, — мрачно ответил он.

Откуда-то из-за угла вывалились весёлые Ренгачёв и Измайлов.

— Потренировался? — хмыкнул Ренгачёв. — Парк ждёт, не забывай!

— Может, объясните? — обернулся я к ним. — Конечно, вечер уже, но люди-то ещё ходят…

— Объясню, — Розов поправил рубашку. — Никогда не играйте с двумя другими стоматологами в карты на желание. Особенно если это вот эти двое.

— Вы играли в карты?

— В дурака, — отозвался Ренгачёв. — Кто же знал, что наш хвалёный стоматолог так плохо играет в переводного!

— Мне просто карта не шла, — заявил тот.

Ёлки-иголки.

— И вам надо играть на гитаре в холле?

— Час играть в холле для всех желающих. А потом ещё в парке, на лавочке, — вздохнул Лев Эдуардович. — Формулировку придумывал Ренгачёв. У него,