— он ткнул пальцем в кормовой флаг, — ты Андреевский почти в движении написал. Я сколько видел картин с кораблями — на них флаги как прибитые гвоздями. А тут он полощется. Правильно. И вымпел на грот-мачте — смотрит назад, значит, ветер попутный, не боковой. Ты в прошлый раз говорил про морские незнания, а сам взял и все выучил?..

— Просто наитие, — признался я. — Долго наблюдал за вашим кораблем, прежде чем приступить к работе.

— Цепкий у тебя глаз, — одобрительно покивал офицер.

Филатов еще раз обошел картину кругом, потом остановился, сложил руки на груди и просто смотрел. Я понял, что сейчас он не оценивает работу — он вспоминает. Как стоял на этом самом квартердеке, как отдавал команду брать рифы и как матросы бежали по вантам, цепляясь босыми ногами за обледенелые снасти. Картина сделала то, что и должна: вернула его на несколько лет назад, в то время, когда он ходил под парусами, а не стоял на приколе в порту.

— Я доволен, — сказал он наконец. Подошел к бюро, выдвинул ящик и достал конверт. — Здесь оставшиеся триста рублей серебром, как договаривались. Можешь пересчитать.

Я взял конверт, но пересчитывать не стал. Положил в карман сюртука.

— Благодарю, Федор Алексеевич.

— Тебе спасибо, — вдруг протянул он руку. Ладонь у него была сухая и крепкая. — Картина отправится ко мне в имение под Тверь, пусть домашние полюбуются. А если еще чего напишешь, дай знать. Я твою работу запомню.

Он проводил меня до дверей. На пороге задержал и добавил другим тоном — проще, без капитанской официальности:

— Слышал, ты новый любимчик у Великой княгини? Ко мне с утра сослуживец заходил чаю попить. Он тоже был в салоне у Ее Высочества, — пояснил он свое знание на мой изумленный взгляд.

— Не знаю насчет любимчика, но меня в свое салоне она привечает.

— Ну, Роман, — усмехнулся он, и в этой усмешке промелькнуло что-то почти отеческое. — Быстро ты шагаешь. Смотри только, не поскользнись. В столице тротуары скользкие.

Я поблагодарил за совет и вышел. Конверт приятно оттягивал карман. Теперь у меня на руках было больше тысяча двухсот рублей ассигнациями только от Филатова — и ни копейки долга перед кем бы то ни было. Приятное чувство. Особенно вспоминая, какие расходы мне предстоит совершить на платья для моих дам и на работу Костовича. И главное — у меня получается придерживаться стратегии ни у кого не брать в долг, даже у отца, и быть при этом не стесненным в средствах. Так и надо продолжать.

* * *

Петербург. Квартира Рубенштейна

Квартира Антона Григорьевича на Большой Подьяческой встретила гостей запахом типографской краски и кофе. Хозяин сидел за роялем, просматривал ноты с карандашом в руке, когда служанка доложила о двух визитерах. Он не удивился: Венявский бывал у него часто, а Мусоргский — пусть и реже — тоже не считался здесь посторонним. Рубинштейн захлопнул папку, жестом пригласил гостей садиться и приготовился слушать.

— Антон Григорьевич, — начал Венявский, усаживаясь в кресло и кладя на колени скрипичный футляр, — мы к вам по делу не совсем обычному.

Рубинштейн поднял бровь.

— Что же такое вы мне подготовили? Удивите. Но ведь это касается музыки? — счел нужным уточнить мужчина.

— Да, касается, — подхватил Мусоргский решительно, прежде чем Генрик успел что-то ответить, и вынул из портфеля несколько листов, исписанных мелким убористым почерком, разложив их на крышке рояля. — Вот. Песни одного молодого сочинителя. Дворянин из Саратовской губернии, Винокуров Роман Сергеевич. Стихи его, музыка его же. Мы с Генриком сделали аранжировку к двум из них. Остальные пока в первоначальном виде, без обработки.

Винокурова Антон Григорьевич помнил. Еще бы! Такой скандал был в салоне графа Виельгорского. Гости графа, увы, не приняли звучание, предложенное молодым юношей. Слишком оно было не академичным и отличалось от всего ранее слышанного. Да и сам Антон тогда не знал, на чью сторону встать. С одной стороны юноше покровительствовал Константин Николаевич, а с другой — гости графа были ближе мужчине по духу, да и знаком он с ними был не первый год. И вот — снова всплыл этот Винокуров.

Рубинштейн взял верхний лист и пробежал глазами нотную строку. Он читал быстро — сказывалась привычка к корректурам. Потом перевернул страницу, затем еще одну. В гостиной повисла тишина; слышно было только, как за окном дворник скребет тротуар деревянной лопатой.

— Любопытно, — произнес он наконец, но без особого воодушевления. — Весьма… своеобразно. Мелодический ход простой, почти народный. И гармония местами не без интереса, хотя и ученическая.

Сказал это Рубинштейн просто, чтобы не сильно не обижать знакомых ему музыкантов. Особенно Венявского, с которым они за время знакомства успели сдружиться. Как-то поддерживать Винокурова у Антона не было желания. Просто из понимания, что тогда он испортит отношения со многими музыкантами и ценителями классической музыки, а не этого авангардизма.

— В том-то и дело, Антон Григорьевич! — не обратил внимания на его скучающее выражение лица Мусоргский и подался вперед. Стул под ним скрипнул. — Именно народный. Здесь не подражание немецкой школе, не копирование итальянцев. Это свое, русское. Природное. Винокуров нигде не учился — ни в консерватории, ни у частных педагогов. Он музыку слышит изнутри, без правил. Как крестьяне поют, как ямщики затягивают в дороге. И мы с Генриком видим в этом начало целого направления. Нового, невиданного ранее стиля, основанного на русской песенной традиции.

Рубинштейн положил листы обратно на рояль. Сделал он это аккуратно, даже бережно, но само движение — ладонью от себя, будто отодвигая предмет, говорило яснее слов.

— Господа, — сказал он негромко, — я ценю ваше воодушевление. Оно достойно похвалы. Но ровно до тех пор, пока не превращается в прожектерство. Вы говорите — новый стиль. Направление. Школа. А я спрошу вас: на чем она будет держаться? На двух песнях провинциального самоучки? Ну пусть девяти, — мельком глянул в содержание и поправился Рубенштейн. — На его интуитивных находках, которые он сам, скорее всего, не сможет ни объяснить, ни повторить?

— Сможет, — буркнул Мусоргский. — Еще как сможет.

— Допустим. Но даже если так — одной интуиции мало. Музыка — это не только вдохновение. Это ремесло. Дисциплина. Техника. Вы спросите любого серьезного композитора в Европе. Я