Я открыл было рот, чтобы заверить, что с назначенной датой точно их навещу, как к нашей группе приблизился дворецкий и, обращаясь ко мне одному, произнес негромко, но отчетливо:

— Роман Винокуров, Ее Императорское Высочество просит вас подойти.

Я кивнул. Хомяков и Григорович обменялись взглядами — на этот раз уже другими. Скепсис сменился чем-то средним между удивлением и любопытством. Вызов от Великой княгини, да еще в первые минуты приема — это не та вещь, которую можно списать на пустое бахвальство.

— Прошу меня простить, — сказал я им обоим и повернулся к Анне и Насте. — Я ненадолго. Вы пока осмотритесь.

Сестры кивнули, и я двинулся за дворецким через зал. Краем уха уловил, как за спиной зашептались. Григорович наклонился к Хомякову и вполголоса, но достаточно внятно, чтобы я расслышал, спросил:

— Так он действительно чем-то занят? Я думал — рисуется.

— Не знаю. Но ежели сама Великая княгиня тут же просит его к себе… то слова про ее поручение могли быть и не обычным бахвальством, — ответил Хомяков так же тихо.

— Что там за поручение-то могло быть? — удивился Григорович. — И ему-то? Юноше, да еще провинциалу? Сколько ему лет?

— Это мне неизвестно, но он не выглядит старше меня.

Я не обернулся, но спиной чувствовал их взгляды. Что ж, пусть сомневаются. Это даже к лучшему: меньше будут требовать немедленных визитов и извинений.

Дворецкий провел меня в дальний конец зала, где в кресле у камина сидела Елена Павловна. Она была одна — то есть формально вокруг стояли гости, но держались на почтительном расстоянии, и княгиня, казалось, ни с кем не разговаривала. Увидев меня, она чуть улыбнулась и указала на стул напротив.

Глава 13

16 — 17 декабря 1859 года

Петербург. Михайловский дворец

Когда я присел, то старался не выдать волнения — все-таки одно дело говорить с княгиней наедине в ее кабинете, и совсем другое — здесь, на глазах у всего салона, когда каждый жест ловят десятки глаз.

— Ну, рассказывайте, Роман Сергеевич, — начала она без прелюдий, чуть подавшись ко мне. Голос у нее был негромкий, доверительный — такой, каким говорят не с просителем, а с человеком, чье мнение тебе небезразлично. — Как продвигается ваша работа? Самарин мне докладывал в общих чертах, но я хочу услышать от вас.

— Пока только собираю данные, ваше высочество, — ответил я. — Статистический департамент очень помог мне, но как вам должно быть уже известно — этих сведений мне не хватило.

Елена Павловна кивнула, подтверждая, что помнит о телеграмме губернатору Саратова. По ее лицу скользнула тень — не разочарования, скорее легкого нетерпения. Как и любая женщина, она хотела скорейшего результата. Но прекрасно понимала, что времени пока прошло совсем немного.

— Хорошо, — сказала она, помолчав. — Это я понимаю. Но работа работой, а чем вы еще живете, Роман Сергеевич? Вы человек молодой — не все же вам в бумагах сидеть.

Вопрос застал меня врасплох. Я ожидал, что разговор и дальше пойдет о реформе — о цифрах, сроках, трудностях — а княгиня вдруг свернула совсем в другую сторону. На секунду я замешкался, подбирая слова.

— Музыка, — сказал я наконец. — Венявский и Мусоргский вот уже который день тащат меня в Русское музыкальное общество. Говорят — хватит отсиживаться, пиши, играй. Особенно Модест старается: как встретит, так сразу — «Роман, вы преступно забрасываете дарование».

— А вы? — Елена Павловна склонила голову набок с тем самым выражением, которое я уже успел узнать: одновременно любопытным и испытующим. — Почему не хотите? Я помню те произведения, что звучали в стенах моего салона. Венявский с Мусоргским правы — это весьма впечатляюще. Даже больше, чем «впечатляюще», — она чуть усмехнулась, будто я мог не поверить ее первой оценке. — Так почему?

Я открыл рот, еще не зная, что скажу, но она не дала мне ответить. Подалась вперед и добавила совсем другим тоном — тише, но отчетливее, будто сообщала нечто, что не предназначалось для чужих ушей:

— Тем более что великий князь Константин Николаевич желает в скором времени представить ваши песни о флоте Его Величеству и высшим офицерам.

У меня перехватило дыхание. Не в переносном смысле — буквально: горло сжалось, и я несколько секунд не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Государю? Константин Николаевич — тот самый, что возглавляет флот и морское министерство — хочет представить мои песни императору? Мысль обрушилась как лавина и накрыла целиком. Я представил зал, полный золотого шитья, эполет, орденов — и себя, стоящим перед ними словно в зале суда. От этой картины бросило в жар, потом в холод. До этого я лишь предполагал, что подобное в теории возможно. Но услышать от Великой княгини, что мои предположения имеют реальную перспективу сбыться, заставило совсем по-другому отнестись к собственным прогнозам. Теперь стоит себя морально готовить, что я могу увидеть ныне правящего императора и, чем черт не шутит, поговорить с ним.

Однако предаваться своим мыслям не было времени — Ее Высочество ждала мой ответ. Это помогло собраться и не рефлексировать. Я постарался быстро взять себя в руки. Сжал пальцами колено — раз, другой — и выровнял дыхание. Нельзя показывать смятение. Не здесь и не ей. Елена Павловна смотрела на меня внимательно, и я понимал: она ждет не испуга и не восторга — она ждет, как я распоряжусь этой новостью.

— Ваше высочество, — сказал я, и голос прозвучал почти ровно, разве что чуть тише обычного, — для меня это большая честь. Но музыку я пишу для души. Изредка, по настроению. Она… не главное мое занятие.

Последнюю фразу я произнес тверже, чем собирался, и тут же, пока княгиня не успела возразить или расспрашивать дальше, перевел разговор.

— И раз уж речь зашла о занятиях, — я чуть подался вперед, снижая голос почти до шепота. — Есть дело, в котором я очень рассчитываю на ваше участие, Елена Павловна.

Она не перебила, только бровь чуть приподнялась — знак: «слушаю».

— Я договорился с инженером. Через месяц он должен построить двигатель нового типа. Не паровой — совершенно иной принцип. Если все выгорит — это произведет техническую революцию.

Великая княгиня положила веер на колени и посмотрела на меня