чтобы прощать. Их задача — поддерживать баланс, служить связующим звеном между прошлым, настоящим и будущим, обеспечивая плавное течение всего сущего. Это бремя, которое они несут с достоинством, ибо их взгляд устремлен за пределы личных амбиций, даже за пределы времени, — красивые слова сказал Гор, конечно.

— Я могу и ошибаться, так как не прожила вечность, как вы. Но при этом я очень сомневаюсь в тех словах, что ты сказал. Я за то короткое время, как стала Врачевой и узнала, кто я на самом деле и что я — не человек, наблюдала другое. Чем больше я слышу высокопарных слов о Старейшинах и всех, кто управляет миром существ, тем больше я сомневаюсь в их мудрости и убеждаюсь в том, что они, так же как и люди, хотят власти. Ладно, думаю на сегодня хватит, пора спать. Спокойной ночи, — проговорив это, я попыталась встать, только не получилось.

Гор все так же продолжал держать в своих больших руках мои волосы и смотреть на меня. Что он хотел во мне разглядеть — не знаю, но этот противоречивый и не понятный мужчина наконец-то отпустил мои волосы, так ничего больше и не сказав. Я развернулась и поплелась в спальню. Чем ближе я приближалась к спальне, тем тяжелее становились шаги. В спальню я уже практически вползла и, рухнув на кровать, уснула.

Глава 43

Утро начиналось красиво — как идеальная открытка. Солнечные зайчики танцевали на стене, пылинки кружились в золотых лучах, а воздух… воздух был пропитан бодрящим, густым ароматом свежеприготовленного кофе, к которому я уже привыкла. Я потянулась, улыбка сама собой растянула губы, потому что я знала: сейчас как обычно зайдет Саша или Дик, и я получу свой так желаемый кофе. Они всегда угадывали, когда я просыпалась, не знаю — как они это понимали. И эти двое молчали. Но сегодняшнее утро пошло по другому сценарию…

В дверях появился Сергей. В руках он держал поднос с завтраком и кофе, чей аромат сразу наполнил комнату, но его лицо было странным — все так же замотанным в ткани, а в глазах читалось огромное напряжение. Глаза, обычно такие внимательные и спокойные, когда появлялась возможность увидеть хотя бы их, сейчас смотрели куда-то мимо меня, в какую-то свою бездну.

— С добрым утром, — голос мужчины прозвучал глухо, будто из-под земли. Он поставил кружку на тумбочку рядом со мной, а поднос — мне на ноги и отступил к окну, отвернувшись.

— Сереж? Что-то случилось? — Теплая радость внутри меня начала стремительно остывать, уступая место тревоге.

Он долго молчал, сжимая и разжимая пальцы. Плечи вампира были неестественно прямыми, будто под тяжестью невидимого ярма. Я догадывалась, о чем он хотел поговорить, но не решался. Я молчала. Давая ему возможность самому принять это решение.

— Я должен тебе кое-что сказать. То, что давно должен был… — Сергей обернулся. В его взгляде была такая первобытная, животная боль, что я инстинктивно прижала ладонь к груди. — Но сначала… сначала я должен объяснить, откуда все это. По-настоящему.

И Сергей начал рассказывать. Сначала сбивчиво, обрывочно, а потом слова потекли ледяным, монотонным потоком, будто он годами заучивал этот адский текст наизусть, чтобы не сойти с ума.

Цепи. Каменный подвал. Вечная сырость и полумрак. И… она. Древняя и прекрасная вампирша. Приходила каждый день. Как ритуал. Как утренняя молитва.

— Она смотрела на меня, — его голос задрожал, впервые сорвавшись с монотонного рассказа. — И я смотрел в лицо… в лицо той, которую любил больше жизни. Но там не было ничего знакомого. Только тьма. Холодная, бездонная тьма. И она говорила… шептала, что Ингвар, мой брат, предал меня. Отдал ей в обмен на силу. Что я должен ненавидеть его. Что она даст мне вечность, и я смогу отомстить.

Ком в у меня горле рос с каждым его словом. Я видела, как он невольно касался своего запястья, будто и сейчас чувствуя там холод металла.

— А потом был кинжал, небольшой, но причиняющий невыносимую боль, — он сказал это так просто, что от этой простоты стало физически плохо. — И боль. Каждый день — одна и та же боль. И я… я сгорал. Не от ран. А изнутри. Сегодня я клялся разорвать брата, проклинал его имя. Завтра… завтра я вспоминал, как он заслонял меня щитом в детской драке, и понимал его. Прощал. А потом снова ненавидел. И так по кругу. Бесконечный, безумный круг. Я чувствовал, как меня покидает рассудок. Как крошилось в прах все, чем я был.

Сергей замолчал, тяжело дыша. В комнате пахло кофе и слезами, которых еще не было, но они уже висели в воздухе.

— Однажды… однажды я понял, что это конец. Ее клыки… они тянули из уже не кровь. Они высасывали саму жизнь, саму мою суть. И последней мыслью, последним углем в потухающем костре… было сожаление. Жгучее, позорное сожаление, что я не успел сказать Ингвару, что прощаю его. Что не простился с братом, — тяжело вздохнул он, вновь переживая всю эту боль.

Слезы наконец покатились по моим щекам, горячие и беспомощные. Я не могла даже пошевелиться, скованная ужасом его повествования.

— Но я не умер, — Сергей горько усмехнулся, и это прозвучало страшнее любой трагедии. — Я открыл глаза. И увидел его. Ингвара. Он вырвал меня из того подвала, заплатив такую же цену. Мы оба стали… этими тварями… вампирами. Но когда я впервые увидел свое отражение в воде…

Мужчина резко подошел ко мне, и в его движении была отчаянная решимость. Дрожащими пальцами он стал расстегивать ворот своей рубашки, всегда, всегда наглухо застегнутой — до последней пуговицы. И разматывать платок на своей голове.

— Посмотри. Посмотри на меня настоящего! — это было сказано с такой болью и уверенностью, что я сейчас вскочу и закричу от ужаса, и убегу куда-нибудь — далеко-далеко.

Под тканью открылась кожа. Вернее, то, что от нее осталось. Паутина грубых, страшных шрамов, переплетенных, как корни ядовитого дерева. Следы лезвия, клыков, и времени, которое так и не смогло их заживить за прошедшую вечность. Это была карта многолетних мучений, выжженная на плоти.

— Я запретил Ингвару говорить обо мне. Скрыл это… все это, — Сергей махнул рукой на свою грудь, на лицо, где у висков я сейчас, присмотревшись, увидела жуткие грубые и глубокие шрамы. — И отправился искать