нас на турники, затем заставил до изнеможения отжиматься. Паладин озверел и не давал спуску, словно поставил цель сломать нас в первый же день.

Затем нас загнали в душевые, где текла только холодная вода, и запихнули в душный класс, где занудный клирик монотонно перечислял виды нечисти и способы ее уничтожения. То, что они называли «высшим знанием», в моем мире проходили в детском саду для одаренных.

«Упырь обыкновенный боится света и серебра...»

Серьезно? А то, что упырю можно перебить позвоночник, и он станет бесполезным куском мяса, они не рассказывают?

Я сидел на задней парте и вычерчивал в тетради схемы плетений, которые пока не мог использовать, и ждал, когда же закончится нудятина и начнется что-то по-настоящему интересное.

Обед напомнил подачку нищим. Пустая похлебка, перловая каша, кусок хлеба и мутная жижа, гордо именуемая чаем. Сенька-бритоголовый подсел за мой стол и пододвинул свой кусок хлеба.

— Я... Это... Сыт, — буркнул он, пряча глаза.

Я молча забрал хлеб, принимая его как дань и признание силы.

А потом снова начались тренировки. Нас разбили на пары и выдали деревянные мечи. Моим противником оказался здоровенный детина из кузнецов, туповатый на вид, но сильный, как бык.

— Бой! — скомандовал молодой паладин с надменным лицом.

Кузнец попер на меня, размахивая мечом, как оглоблей. Я легко уходил с линии атаки, уворачиваясь от ударов и даже не запыхавшись.

— Жилин! — рявкнул инструктор. — Ты танцуешь или дерешься? Атакуй! Прими бой, как мужчина, а не трусливый заяц!

Принять бой? Хорошо.

В следующий замах кузнеца я не стал уклоняться. Шагнул навстречу, вплотную, входя в «мертвую зону». Перехватил руку с мечом, используя инерцию его же удара, и резко крутанул корпус, сделав подсечку.

Кузнец рухнул, как подкошенный дуб. Но я не остановился. Инстинкты, вбитые десятилетиями войны с демонами, сработали быстрее разума. Я наступил ему на горло, а острие деревянного меча направил в глазницу.

— Убит, — констатировал я.

На плацу воцарилась звенящая тишина. Кузнец хрипел под моим сапогом, пуская пузыри.

— Ты что творишь, животное?! — Паладин подлетел ко мне, отталкивая в сторону. — Это грязный прием! Удар в спину? Добивание лежачего? Паладин сражается с честью!

— Паладин сражается с нечистью, — холодно ответил я. — Мертвый враг чести не имеет. А живой ударит в спину, наплевав на правила.

Лицо инструктора пошло красными пятнами.

— В карцер! — взвизгнул он. — Три дня! Остуди свой пыл, щенок! И подумай о том, что такое благородство!

Меня швырнули в каменный холодный мешок размером метр на два. Дверь с лязгом захлопнулась, отрезая от остального мира.

Наконец-то я остался один.

Первым делом ощупал стены, определяя, что старая кладка сделана из гранита Дверь обита железом, снаружи — простенький навесной замок. Для кого-то карцер — наказание, из-за которого можно взвыть от тоски. Я же улыбнулся, понимая, что легко ускользну отсюда на свободу.

— Эй! — бухнул ногой по двери. — Здесь кормят? Дайте воды!

— Обойдешься! — рявкнул стражник снаружи. — Не велено кормить три дня. Так что закрой пасть и сиди тихо, иначе твой срок быстро увеличится.

Я замолчал, выяснив для себя все, что хотел. Раз кормить не собираются, то и заглядывать в карцер вряд ли будут. А мне того и надо, чтобы раньше срока не обнаружили пропажу.

Усевшись на холодный пол, я скрестил ноги и погрузился в медитацию. Стихийная магия хороша тем, что способна усиливаться за счет подпитки родной стихии. Свет приходит с молитвой и верой, но больше к тем, в ком теплится слабая искра дара. Ну а тьма таится в каждом темном углу и готова откликнуться на призыв.

Я ничего толком не знал о новом даре, кроме того, что выяснил опытным путем. Жалкие сведения инквизиции и Ордена сводились к тому, что витамаги пожирали чужие жизни, сходили с ума и впадали в зависимость от заемной силы.

Но истинная ее суть заключалась в другом: я мог поглотить любую энергию, будь то гнилая скверна или же невинная душа. Внутри меня сила как будто очищалась перед тем, как я ее поглощал или накапливал в источнике. И за счет этой чистой энергии я мог исцелять, возвращать к жизни, или направлять силу туда, где она требовалась.

Двери по периметру защищал охранный контур. Я чувствовал, как звенят от напряжения его силовые нити. Приблизившись к дубовому полотну, обитому железом, я приложил руки и потянул энергию на себя. Охранный контур мигнул и погас, а я сыто улыбнулся.

Затем вернулся к медитациям, устроившись на полу, как ни в чем не бывало. Выйти я мог хоть сейчас, но хотел убедиться, что никто не заметит, как исчезла защита, и не припрется с проверкой. Ближе к вечеру, когда новиков погнали в столовую на ужин, а стражник устроился на топчане и захрапел, я направил тонкую струйку магии сквозь щель между дверью и притолокой.

Снаружи сгусток магии уплотнился и заполнил собой нутро замка. Он щелкнул и раскрылся, а дальше тот же импульс вытолкнул его из пазов и мягко опустил на пол.

Сон охранника я усилил нажатием на сонную артерию. После выскользнул из тюремного блока, совмещенного с лазаретом, прошел мимо патрулей, маршруты которых запомнил еще днем, когда нарезал круги вокруг здания департамента. А стену перелез в укромном месте, где от времени осыпалась кладка.

Ночной город встретил меня запахом дыма и нечистот. Я мчался к портовым складам, туда, где чувствовалась связь с моей стаей.

— Рыжий! — позвал вожака, оказавшись в бедняцких трущобах.

Не прошло и пяти минут, как из темноты подворотни выступили силуэты с глазами, горящими желтым огнем. Мороки выросли еще больше. Рыжий вымахал размером с теленка, его шерсть отливала раскаленным металлом.

— Ты вырос, — прошептал я, протягивая руку к его морде. — Слишком быстро вырос.

Рыжий глухо заворчал, подставляя лобастую голову под мою ладонь. От его шкуры исходил жар, как от натопленной печи, и тяжелый мускусный запах хищника. В этом запахе смешались кровь, сырое мясо и та странная, искаженная магия, которой я их питал. Остальные волки держались в тени, но я чувствовал их голодные, нетерпеливые взгляды.

В городе им оставаться нельзя. Пермь кишел паладинами и инквизиторскими ищейками. Стоит кому-то из «святош» заметить такую тварь, как начнется облава.

А терять свою стаю я не намерен. Мне требовалось укрытие, такое место, где законы людей не действовали. А скверны скопилось столько, что никто не