утреннего дежурства на первом этаже. А именно, мужик с пистолетом в руке и сумасшедшим взглядом.

— С дороги, я сказал! — повысил голос он. — Ну!

В его взгляде явно читалось, что если я и на этот раз промолчу, то он пустит в ход пистолет. Вот только раз он не стал стрелять сразу, значит, ещё не всё потеряно.

— Убери ствол, — произнёс я. — Здесь дети.

— Дети, — скривился мужик. — Онижедети!

Его бегающий по сторонам взгляд остановился у меня за спиной, и лицо превратилось в восковую маску.

— Вот они, твари, — прошептал он, отшагивая назад и вправо. — Убью…

Я не знал, кого он увидел, да это, в общем-то, было и неважно. Важно было то, что он заторможенно переводил ствол пистолета на детей.

На моих учеников.

«Надо было попробовать вырвать пистолет, когда он чуть ли не тыкал им мне в нос, — с сожалением подумал я, смещаясь влево. — Ведь…».

Бах!

Меня словно лошадь в грудь лягнула. Дыхание перехватило, мышцы окаменели, но я, усилием воли вернув контроль над телом, бросил его вперёд — прямо на дымящееся дуло пистолета.

Бах! Бах! Бах!

Он успел выстрелить ещё трижды — одна пуля попала в плечо, остальные две — в живот. Мир вокруг померк, и всё, что я видел — чёртов пистолет.

Навалившись на него всем телом, я вцепился в руку мужика и, послушав наитие, сунул скрученные пальцы левой руки за курок.

По идее, нужно было изловчиться и боднуть его лбом в нос, но на это уже не было сил.

Я повис на руке стрелка, отдавая все оставшиеся силы на то, чтобы не дать ему выстрелить.

В висках шумело, в глазах резко потемнело — кажется, меня ударили по лицу — а в следующий момент я провалился вперёд.

И только уже упав на пол, я осознал — пистолет остался у меня.

Так и не узнав, что случилось со стрелком — убежал он, или его кто-то оттащил — я криво усмехнулся и, на всякий случай прижав пистолет к себе, попытался втянуть в себя хотя бы глоточек воздуха.

Но вместо этого провалился в кромешную тьму.

* * *

— Эй, слышь, есть прикурить?

В какой момент тьма сменилась вечерними сумерками, я так и не уловил. Ещё мгновение назад я умирал на холодном полу школы, а сейчас… иду по скверу?

Хах, а ведь я помню этот сквер! Здесь постоянно были проблемы с уличными фонарями, и неудивительно, что это местечко облюбовала местная гопота. И сейчас эти бравые уличные гангстеры решили наехать на меня.

Радовало одно — боль в груди от выстрелов в упор пропала, словно её и не было. Боль пропала, а вот злость — нет.

— Осади назад, щенок, — негромко произнёс я, разглядывая пятерых гопников.

— Ты чё такой дерзкий? — опешил центральный парень — здоровяк лет двадцати.

— В очё, — хмуро бросил я, останавливая свой взгляд на пятом гопнике, который старательно прятался за своим товарищем. — Гришин, ты опять за старое?

— Вано, ты знаешь этого фраера? — здоровяк бросил ленивый взгляд на Ваню Гришина — учащегося из моей школы, который зачем-то пошёл в десятый класс.

— Это препод из школы, — с явной неохотой протянул Гришин. — Тот самый.

— Тот самый? — недобро прищурился здоровяк. — Это ты, что ли, дядя, заставляешь ровных пацанов в туалете отжиматься?

— Гришин, — я посмотрел на ученика. — Уж если рассказываешь про школьные дела, так хоть не ври. Или хочешь сказать, что ты тоже в туалете отжимался?

Гришин, конечно же, замялся.

Подтвердить мои слова он не мог, ведь отжиматься в туалете — это зашквар! А сказать правду — значило расписаться в своём вранье.

Да и потом, «заставлял отжиматься» — громко сказано. Просто каждый раз, когда я ловил учеников с вейпами в туалетах, то предлагал им решить вопрос по-спортивному или по-школьному.

В первом случае мы шли в спортзал, где каждый отжимался по пятьдесят раз, а во втором — к завучу.

На моей памяти, никто из учеников ни разу не выбрал второе.

— В любом случае, не по понятиям, дядя, — протянул тем временем здоровяк, спасая Гришина от необходимости отвечать на мой вопрос. — Извиниться надо бы.

— Да что ты говоришь? — усмехнулся я в ответ. — Соску пива на пятерых выпили — осмелели?

— Базар фильтруй, дядя, — скривился здоровяк.

— Знал бы ты, клоун, как смешно выглядишь со стороны, — покачал головой я. — Был бы на моём месте бывший заключённый, уже давным-давно вам лещей бы раздал.

— А ты чё так дерзко базаришь? — опешил здоровяк.

— В очё, — устало повторил я. — Потерялись отсюда.

Со стороны могло показаться, что я говорю с подростками грубо и неуважительно, вот только я знал, что по-другому с ними общаться бесполезно. Как только такая вот гопота сбивается в стаю, она мгновенное перестаёт понимать вежливые увещевания.

Это поодиночке с ними можно говорить нормально, но когда их трое и больше — всё. Бесполезно. Как говорится — понты дороже золота.

Более того, вежливые попытки урегулировать конфликт они воспринимают за слабость.

К тому же, они были явно поддатые.

Будь их трое, я бы, возможно, говорил чуть мягче, но их было пятеро, а значит, нужно было показать, что я сильнее. Что я их не боюсь.

Я молча сверлил здоровяка взглядом, ожидая его решения.

И я уже видел по его глазам, что он готов сдать назад и, бросив что-то типа: «Да он же психованный! Пошли отсюда, пацаны!», отступить, но вмешался Гришин.

— И что вы сделаете? Мы тут все или школьники или студенты шараги! Побьёте нас?

Я молча покачал головой, сетуя про себя на глупость этого школьника, но сказать ничего не успел.

— А ведь и вправду, — оживился здоровяк. — Что он сделает?

— Вали урода! — крикнул Гришин и швырнул в меня стеклянную бутылку.

Пришлось шагнуть в сторону, чтобы бутылка не попала мне в лицо, но для гопников это оказалось сигналом к действию — они, мешаясь друг другу, с радостным ором рванули вперёд.

Для меня же время на мгновение остановилось, и я понял, что нахожусь перед выбором — позволить школьникам и студентам себя избить или врезать так, чтобы у них раз и навсегда отпало желание приставать к