за пером, кость за костью. Чтобы ты чувствовал, как его отрывают от тела. Как жизнь уходит из него вместе с кровью.

Он наклонился ближе и заглянул Морикаю в глаза.

— И только потом костёр. Когда ты будешь сломлен полностью. Когда в тебе не останется ничего, кроме боли.

В его глазах плескалось безумие: яркое, ликующее которым он наслаждался.

— Начинайте, — бросил он солдатам через плечо.

— НЕТ! — Морикай рванулся вперёд, но цепи удержали, впились в кожу, жгли раскалённым железом, и он зарычал от бессилия, от ярости, что не мог вырваться, не мог защитить.

Моя рука метнулась к карману, насколько позволяли путы, нащупала твёрдое, гладкое.

Слёзы Весны. Сейчас. Или никогда.

Пальцы сомкнулись вокруг хрусталя, выдернули флакон из складок ткани, и я сорвала восковую печать, что треснула и осыпалась пылью на траву.

Морикай увидел. Глаза расширились, в серебре мелькнуло понимание, а следом накатил ужас, такой острый, что я почувствовала его, словно собственный.

— ВЕРЕНА! — Он заорал, и голос сорвался на крике, надломился. — НЕ ПЕЙ! НЕ СМЕЙ! ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО ЭТО...

Я подняла флакон к губам медленно, будто в трансе.

Наши взгляды встретились в последний раз — может быть, в самый последний, — и я прошептала, вкладывая в слова всё, что не успела сказать:

— Я спасу нас.

И опрокинула содержимое в рот.

Жидкость пролилась на язык холодная, сладкая и искрящаяся, будто я пила растопленный лунный свет. Вкус был неземным: мёд и роса, что-то цветочное, пьянящее, заполнило рот, горло, а когда я проглотила, тепло разлилось по венам и просочилось в каждую клетку тела.

Я подняла голову к небу, где висела огромная полная луна, серебристая и холодная, и губы сами зашевелились, произнося слова, которые требовал древний ритуал:

— Верена О'Киф.

— Верена О'Киф.

— Верена О'Киф.

Мир замер.

Застыл на мгновение, словно время споткнулось и зависло между ударами сердца. Ветер перестал шелестеть, пламя факелов застыло, не колыхаясь, и даже дыхание солдат будто остановилось.

А потом всё замерцало, задрожало, исказилось, под ногами качнулась земля и в воздух хлынула пыльца.

Серебристо-зелёная, светящаяся мягким внутренним светом, она взорвалась из ниоткуда — из меня, из земли, из самого воздуха — и закружилась, заполнила поляну плотным облаком, оседала на траву, на деревья, на солдат, превращая мир в сказку, где всё покрыто волшебным мерцанием.

Солдаты вдохнули, и их лица расслабились, губы растянулись в блаженных улыбках, детских, словно они увидели что-то прекрасное, чего не видели годами.

Один рассмеялся тихо и потянулся к пыльце, пытаясь поймать её ладонью.

Но потом его лицо исказилось.

Улыбка застыла, превратилась в гримасу ужаса, а руки взметнулись к горлу, сжали его, пытаясь разорвать что-то невидимое, что сдавливало, душило и не давало вдохнуть.

Он упал на колени, забился, захрипел, и остальные последовали его примеру — один за другим солдаты падали, корчились в беззвучной агонии, царапали шеи, а их лица синели на глазах.

Маркус упал последним.

Рухнул на колени тяжело, схватился за горло обеими руками, и рот его распахнулся, пытаясь втянуть воздух, но воздуха не было — только пыльца, что заполняла лёгкие, душила и убивала медленно и неотвратимо.

Его глаза, выпученные и налитые краснотой, нашли мои, и сквозь предсмертный хрип, еле различимый, он выдавил:

— Ведь...ма...

Пальцы судорожно скрючились, рвали собственную шею до крови, пытаясь разорвать невидимое, что душило изнутри.

— Ты... от...равила... воздух...

Он попытался вдохнуть снова, но вместо воздуха вырвался только хрип, страшный и булькающий, он захлебнулся, и из губ потекла алая струйка.

— Го...ри... в аду...

Его тело обмякло и рухнуло лицом в мокрую траву, застыло в неестественной позе, как все остальные вокруг.

Тишина обрушилась на поляну абсолютная, звенящая, такая плотная, что давила на уши, на грудь, выжимала воздух из лёгких, и в ней моё собственное сердцебиение звучало оглушительно — каждый удар отдавался в висках, в горле, пульсировал под кожей, заполняя пустоту.

Но запах остался, не исчез вместе с криками и стонами.

Розы, жасмин, что-то цветущее и сладкое, такое тяжёлое, что каждый вдох был пропитан этим ароматом, он окутывал поляну, въедался в кожу, в волосы, не выветривался, как будто впечатался в саму ткань реальности и не собирался уходить.

Я стояла посреди мёртвых, и тело тряслось.

Что я сделала? Что это было? Не некромантия, точно не некромантия, что-то другое, древнее и страшное, что не должно было проснуться.

И тут на мои плечи легли ладони.

Невидимые, но я чувствовала их так ясно, словно они были из плоти — нежные, но непреклонные, властные. Пальцы сжали не больно, но ощутимо, не позволяя сдвинуться с места.

Я вздрогнула до кончиков пальцев и попыталась обернуться, увидеть, кто стоит за спиной, но невидимая хватка удержала крепко, развернула обратно лицом вперёд — к мёртвым, что усеяли траву, к Морикаю, что лежал в железных цепях среди тел.

Дыхание коснулось моего уха.

Горячее, обжигающее, пахло розами и чем-то дурманящим, сладким, от чего мгновенно закружилась голова, подкосились колени, а мир поплыл перед глазами, терял чёткость.

— Как любопытно, — протянул он медленно, смакуя каждое слово. — И кто у нас здесь настолько отчаялся, что решился заключить сделку с Королём Шипов?

Мир качнулся под ногами и потемнел по краям, словно кто-то гасил свечи одну за другой, и мрак ползла, сжимала, поглощала всё вокруг.

Последнее, что я услышала, был рык Морикая, далёкий и надрывный, полный такого ужаса и отчаяния, что сердце в груди оборвалось:

— ВЕРЕНА! НЕЕЕТ!

А потом тьма накрыла с головой, холодная и абсолютная, и я провалилась в неё, как в бездонный колодец, где не было ни света, ни дна, ни надежды на спасение.

Глава 8

Тепло.

Это было первое, что я почувствовала, всплывая из темноты сна. Тепло, которое окутывало меня со всех сторон, впитывалось в кожу, в кости, разливалось по венам медленной, ленивой волной. Приятное и убаюкивающее. От него не хотелось просыпаться, хотелось утонуть глубже, раствориться в этом ощущении безопасности и покоя, которого не было так давно, что я забыла, каким оно бывает.

Губы коснулись моей шеи.

Лёгкие, почти невесомые, они скользнули вниз, к изгибу, где пульсировала вена, и задержались там на мгновение, будто прислушиваясь к ритму моего сердца. Тёплые и мягкие. От этого прикосновения по коже побежали мурашки. Горячие, приятные, заставившие инстинктивно выгнуться навстречу.

Пальцы скользнули по моему бедру.

Медленно, лениво они провели линию