невинных! Детей! Стариков! Тех, кто не мог защититься!

Маркус не дрогнул, просто смотрел на меня, и на лице не было ничего — ни гнева, ни стыда, только холодное презрение.

— Невинных? — повторил он тихо. — Еретиков. Осквернителей веры. Тех, кто выбрал тьму вместо света. Я очищал землю. Выполнял волю Бога и короля.

Он шагнул ближе, и я замахнулась — неловко, отчаянно, просто чтобы остановить, заставить отступить.

Но он был быстрее.

Рука взлетела, поймала моё запястье крепко, пальцы впились, выкручивая, я вскрикнула, и лезвие выпало из пальцев, звякнуло о камень.

Вторая рука взметнулась.

Пощёчина — резкая, звонкая, с такой силой, что голова дёрнулась вбок, шея хрустнула, и мир взорвался белыми искрами.

Я упала на колени, щека пылала, во рту металлический привкус, уши звенели.

— Знай своё место, — прошипел Маркус сверху, и голос был ледяным. — Ведьма.

Морикай взревел.

Звук был настолько дикий, нечеловеческий, полный такой ярости и боли, что земля под ногами дрогнула, а деревья вокруг качнулись, сбрасывая листву.

— Я УБЬЮ ТЕБЯ!

Он сорвался с места — оружие взлетело, серебро глаз вспыхнуло и превратилось в пылающий огонь, крылья распахнулись, и магия взорвалась вокруг него — серебристая, яростная, остатки силы, что он вложил в последнюю атаку.

Маркус отпрыгнул, но Морикай был быстрее.

Лезвие опустилось туда, где секунду назад стояла голова инквизитора, разрубило воздух, и я увидела, как Маркус побледнел, понял, что смерть была в дюйме.

— СЕЙЧАС! — заорал он. — СЕТИ! БЫСТРО!

Сверху раздался свист, множественный и зловещий.

Я вскинула взгляд.

На нас падали сети — железные, три или четыре, они блестели в лунном свете и расправлялись в воздухе, как сети гигантских пауков.

— МОРИКАЙ! СВЕРХУ! — закричала я.

Он дёрнулся, попытался увернуться, но одна сеть накрыла крылья, опутала и потянула вниз с такой силой, что он повалился на колени.

Вторая накрыла руки, грудь, и там, где металл касался кожи, пошёл дым — железо горело, разъедало плоть и магию, что пыталась сопротивляться.

Морикай зарычал от боли, дёрнулся, попытался разорвать сети, но руки задымились сильнее, кожа чернела и пузырилась.

— НЕТ! — Я бросилась к нему, попыталась стащить сеть, но третья накрыла и меня. А потом на поляну выскочили солдаты и набросились на нас.

Трое повалили Морикая. Прижали лицом к земле, выкручивали руки за спину, и я слышала, как он рычал, как хрустели кости, но железо жгло его кожу и отнимало последние силы.

На запястьях защёлкнулись кандалы, тяжёлые, они светились тускло-синим, и магия в них пульсировала, блокируя его силу полностью.

Меня выдернули из сети грубо, скрутили руки за спиной, и верёвка впилась в кожу так глубоко, что я вскрикнула, но никто не обратил внимания.

Маркус подошёл неспешно и остановился над Морикаем, который лежал лицом в траве, придавленный тремя солдатами.

— Фейри пойман, — произнёс он торжествующе. — Демон в цепях. Как и должно быть.

Он повернулся ко мне, присел на корточки и заглянул в глаза.

— А ведьма... — Усмешка растянулась. — Ведьма только что доказала свою сущность. Вся в крови, с мечом в руках, защищая исчадие ада.

Пауза. Он провёл пальцем по моей щеке, где засохла кровь, и я дёрнулась, пытаясь отстраниться, но солдат держал крепко.

— Приговор подписан твоей же рукой, Верена. Кровь моих людей — свидетельство. Огонь тебя ждёт. И на этот раз никто не спасёт.

Он встал и махнул рукой солдатам.

— Тащите обоих. В лагерь. К кострам.

Что-то внутри меня взорвалось — ярость, накопленная за недели страха, боли и унижения, поднялась горячей волной, затопила разум и смыла осторожность.

— Иди к дьяволу, Маркус, — выплюнула я, и голос зазвенел по поляне. — Я знаю, почему ты так одержим мной. Почему преследуешь.

Он остановился, обернулся медленно, и на лице мелькнуло что-то — удивление, которое быстро сменилось раздражением.

— Что ты сказала?

— Моя мать, — продолжила я, и слова лились сами, смелые и полные яда. — Элейн О'Киф. Ты был одержим ею. Годами. Следовал за ней, как пёс, предлагал руку и сердце, обещал богатство, положение.

Его лицо побледнело.

— А она отвергла тебя, — выдохнула я, и губы растянулись в горькой усмешке. — Выбрала простого лесника вместо инквизитора. Родила от него дочь. Меня.

Маркус стоял неподвижно, но я видела, как сжались кулаки, как что-то в глазах полыхнуло — тёмное и болезненное.

— И когда ты вернулся в город и увидел меня, — продолжила я тише, но каждое слово было пропитано презрением, — ты увидел её. Во мне. Ту, что отвергла тебя. И возненавидел. Потому что я — живое напоминание о твоём унижении.

Тишина упала звенящая и тяжёлая.

Маркус смотрел на меня, и лицо медленно искажалось — бледность сменилась краснотой, вены вздулись на лбу, дыхание участилось.

— Заткнись, — прошипел он.

— Правда режет? — Я усмехнулась. — Ты сжёг меня не за ересь. За то, что я похожа на женщину, которая растоптала твоё жалкое...

Он метнулся вперёд, рука взлетела, и пощёчина обрушилась вновь, но с такой силой, что я свалилась на бок, и мир перед глазами поплыл, а во рту разлился металлический привкус.

— ЗАТКНИСЬ! — заорал он, и голос сорвался, стал истеричным. — ТЫ НЕ СМЕЕШЬ! НЕ СМЕЕШЬ ГОВОРИТЬ О НЕЙ!

Морикай взревел нечеловечески, дико, рванулся вперёд, сбросил одного солдата, но остальные придавили, цепи натянулись, железо обожгло, и он повалился обратно с рычанием боли.

Маркус выпрямился, провёл рукой по лицу, и когда опустил её, выражение изменилось.

На его лицо вернулось ледяное, пугающее спокойствие.

Но в глазах плескалось что-то... неправильное.

Безумие.

Не просто ненависть. Не праведный гнев инквизитора, что жжёт еретиков.

Безумие. Одержимость. Жажда сломать, уничтожить то, что не может получить.

Он посмотрел на Морикая, и его губы растянулись в медленной и жуткой улыбке.

— Заковать её, — приказал он, и голос был ровным, деловым, будто обсуждал меню ужина. — Покрепче. Цепи на руки, ноги, шею.

Повернулся к солдатам, что держали Морикая.

— А ему... — Пауза, он облизнул губы. — Сначала крыло. Мёртвое. Разбейте молотами. Здесь и сейчас. Хочу видеть, как оно крошится.

Морикай замер, и в серебре плеснулся ужас.

— Не смей, — прорычал он. — Не смей трогать...

— А живое, — продолжал Маркус, и тон стал мягче, почти нежным, что делало слова ещё страшнее, — вырежем после. Медленно и аккуратно. Перо