Я киваю, понимая, что отказаться невозможно. Внутри всё сжимается от злости и бессилия.

Полицейский перелистывает бумаги в папке, и я замечаю, как его взгляд становится чуть более сосредоточенным. Затем он поднимает глаза на меня, слегка прищурившись.

– Не так давно у вас уже был инцидент с этой гражданкой Пердесюк, – произносит он, глядя на меня поверх очков.

Я чувствую, как внутри всё напрягается. Он намекает на тот случай с костылём? Тот день всплывает в памяти.

– Не понимаю о чем вы, – отвечаю я осторожно, сдерживая в голосе эмоции.

Полицейский молча кивает, записывая что-то в блокнот. Его спокойствие выводит из себя, будто он уже решил, что я виновата.

– Гражданка Пердесюк утверждает, что тот случай был началом вашей, как она выразилась, «травли». Вы якобы продолжали преследовать её, даже после того, как она забрала заявление. Теперь она считает, что это очередной этап вашего конфликта.

Я не могу сдержаться и фыркаю, что, наверное, выглядит не слишком уместно в такой ситуации. Она заявление на меня писала? Это звучит настолько абсурдно, что у меня нет сил на вежливую реакцию.

– Травля? Преследование? – произношу я, с трудом сохраняя спокойствие. – Это она вторгается в мою жизнь, а не наоборот. Она приходит в мой офис, устраивает сцену ревности, оскорбляет меня перед коллегами. И теперь утверждает, что я её преследую?

Полицейский поднимает руку, как будто просит меня успокоиться.

– Вы должны понимать, – говорит он, чуть мягче, – что в таких ситуациях мы обязаны выслушать обе стороны. Гражданка Пердесюк предоставила медицинские справки, которые подтверждают наличие телесных повреждений. Теперь наша задача выяснить, как они были получены. И ваша сторона должна быть услышана.

Я смотрю на него, чувствуя, как гнев постепенно смешивается с отчаянием. Леся не только врывается в мою жизнь, но и пытается сломать её. Её ложь, её спектакли — всё это превращается в удушающую сеть, из которой, кажется, нет выхода.

– Вы понимаете, что она делает? – спрашиваю я, чуть приподнимая голос. – Она влезла в мою семью. Увела мужа, а когда у них наметился разлад, начала преследовать меня и травить. Все, что она говорит — ложь. Я никогда ее не трогала и сама встреч с ней не искала. Это женщина не в себе. Она пытается всеми силами разрушить мою репутацию и оклеветать меня.

Полицейский кивает, но ничего не говорит. Я вижу, что он старается держаться нейтрально, но в его глазах мелькает что-то похожее на усталость.

– Мы разберёмся, – повторяет он, закрывая папку. – Пока дайте ваши показания. Вы говорите, что вчера были на работе почти весь день? Ушли раньше? Почему?

– Да, – уверенно отвечаю я. – Голова разболелась. У меня случаются мигрени. Особенно, когда мне начинают предъявлять безосновательные обвинения. И да, у меня есть свидетели. Коллеги, охрана, камеры видеонаблюдения. Она просто лжёт. В очередной раз.

Полицейский делает пометку, кивает и ставит передо мной лист бумаги.

– Напишите своё объяснение, – говорит он. – Всё, что вы можете вспомнить. Чем больше подробностей, тем лучше.

Я беру ручку, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

Глава 32.

Выйдя из участка, я чувствую, как усталость буквально наваливается на плечи. Воздух кажется прохладным и свежим, но мне от этого легче не становится. Эта история с Лесей превращается в кошмар, который я никак не могу прекратить. Она словно тень, которая не отстаёт, куда бы я ни пошла.

Достаю телефон и набираю номер Семёна. Слышу несколько гудков, и он отвечает, его голос звучит бодро, но в нём есть нотка настороженности.

– Привет, мам, – говорит он. – Что-то случилось? У тебя голос грустный.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь подобрать слова, чтобы объяснить всё спокойно. Но стоит мне начать, как эмоции берут верх.

– Семён, эта Олеся снова не дает мне жизни! Представляешь, она на меня заявила, – говорю я, чувствуя, как голос дрожит от злости и усталости. – Пошла в полицию, сказала, что я её избила. У неё даже справки из травмпункта есть. Это просто какой-то кошмар!

Семён замолкает на мгновение, а затем в его голосе раздаётся ярость.

– Чего? – почти кричит он. – Эта... – он делает паузу, словно сдерживает поток оскорблений. – Она совсем с ума сошла? Мама, ты где сейчас?

– Я только что вышла из участка, – говорю я, остановившись у бордюра. – Дала показания. Полицейский напомнил мне про тот случай с костылём. Они записали всё, что я сказала, но… Семён, я не знаю, чем это всё закончится.

– Мам, успокойся, – говорит он, но в его голосе слышно, что он сам далёк от спокойствия. – Мы это так не оставим. У тебя же есть свидетели, камеры в офисе? Они всё это видели?

– Да, но... – начинаю я, но он меня перебивает.

– Всё, не переживай, – говорит он твёрдо. – Надо поднять записи с камер. Я этим займусь. И поговорю с отцом. Он, чёрт возьми, должен что-то сделать, раз это его «мадам» решила всех терроризировать.

– Семён, не надо! – быстро отвечаю я, чувствуя, как сердце сжимается. – Не лезь в это. Ты и так уже много пережил из-за нас.

– Мам, я не могу сидеть сложа руки, – его голос становится жёстче. – Эта женщина уже перешла все границы. Если я не вмешаюсь, она просто уничтожит тебя.

– Но... – пытаюсь снова отговорить его, но он меня не слушает.

– Я позвоню отцу, – говорит он, окончательно принимая решение. – Сегодня же. И поговорю с ним, хочешь ты этого или нет. Он должен знать, что его бывшая — манипулятор и лживая дрянь.

– Семён... – выдыхаю я, понимая, что спорить бесполезно.

– Всё, мам, не волнуйся. Ты заслуживаешь справедливости. И мы её добьёмся. Всё, я наберу тебе позже, – он бросает трубку, прежде чем я успеваю что-то ещё сказать.

Я опускаю телефон, чувствуя одновременно облегчение и тревогу. Семён прав, это так не может продолжаться. Но в душе я боюсь, что этот разговор с Богданом может только усугубить всё.

Я звоню в офис, объясняю, что мне нужен день, чтобы разобраться с делами. Голос начальника звучит обеспокоенно, но он соглашается, и я чувствую себя немного легче. Лежу на диване, завёрнутая в плед, грею в руках кружку чая,