меня сегодня много свободного времени и незапрошенного участия.

Минерва кивнула.

— Верно. За факты. За простые факты. За вывеску. За дверь. За полки. За кота, к сожалению, тоже. За то, что делает точку ею. Никакой поэзии. Никакой лишней символики. Чем грубее и точнее, тем лучше.

— Это мне подходит, — сказала Медора.

Кот фыркнул.

— Я бы поспорил насчёт грубее.

— Тебя никто не спрашивал.

— Какой день.

Сорг уже расчищал пространство у портала. Минерва поставила тележку ближе к контуру и приготовила инструменты. Лионел отошёл к стене, но не слишком далеко. Вид у него был такой, будто он сам не верит, что снова остаётся на чужом спектакле, однако что-то внутри не даёт уйти.

Медора сняла пальто.

Потом шарф.

Потом поставила стакан с чаем на стойку.

Воздух возле портала был чуть холоднее остального помещения. Не морозный. А скорее сосредоточенный. Как бывает в комнате перед очень неприятным разговором.

— Готовы? — спросил Сорг.

— Нет.

— Хороший ответ.

— Но давай уже.

Она встала в медный контур.

Сначала ничего не произошло.

Потом пол под подошвами будто очень тихо вздохнул.

Не громко. Не магически. Просто так, как иногда вздыхает старый дом, когда в него снова входят свои.

Медора закрыла глаза.

— Не закрывайте глаза, — сразу сказала Минерва.

— Почему?

— Потому что чужое имя любит темноту.

— У него отвратительный вкус.

— С этим спорить не буду.

Медора открыла глаза и посмотрела прямо перед собой.

На портал.

На стойку.

На сканер.

На стеллажи.

На наклонённую табличку технического перерыва.

На кота, который сел на край прилавка, как чёртов домашний идол, отказывающийся признавать собственную декоративность.

— Начали, — сказала Минерва.

Сорг поддел тонким крюком чёрный диск у основания тележки.

Минерва положила ладонь на край контура.

И сразу что-то изменилось.

Не в свете.

Не в температуре.

В названии.

Медора это ощутила так, как ощущают слово, которое вот-вот сорвётся с языка, но пока ещё не произнесено вслух.

Ей вдруг на секунду показалось, что вывеска над дверью немного другая.

Что проход к складу лежит не там.

Что стеллажи стоят не в том порядке.

Что соседняя стена дальше, чем должна быть.

И главное — что это место как будто ждёт не её.

Очень тихо.

Очень уверенно.

С расчётом на то, что уставший человек сам подумает: ну да, наверное, так и было.

— Нет, — сказала Медора вслух.

— Держите, — сказал Сорг.

Крюк вошёл глубже.

По диску прошла тонкая тёмная дрожь.

И тогда в голову полезло чужое.

Не образами. Хуже.

Уверенностью.

Спокойной, деловитой уверенностью, что здесь не Малина. Что здесь всегда была Озёрная. Что стойка у окна стояла иначе. Что у вывески был другой оттенок. Что код у точки другой. Что первый маршрут с утра идёт не через этот узел, а через соседний. Что Медора вообще здесь случайный человек. Не открывающий. Не свой. Просто временный сотрудник, который что-то путает.

— Нет, — повторила Медора уже жёстче.

— Факты, — сказала Минерва.

— Утром дверь плохо закрывается, если кто-то держит ногой коробку.

Сорг работал молча. У него по виску медленно ползла жила.

— На третьем стеллаже сверху лежит возвратная сковородка с отколотой ручкой.

Кот довольно поднял голову.

— И мешок тумангрыза под стойкой, — сказал он.

— Молчи, — процедила Медора. — Я и так знаю.

Чужая уверенность снова навалилась.

На этот раз тоньше.

Ей показалось, что она не помнит запах этой точки.

Не помнит, как скрипит пол у дальней стены.

Не помнит, с какой стороны утром падает свет на стойку.

Будто всё это принадлежало не ей, а какому-то другому человеку, более подходящему, более законному, более правильному для схемы.

Она сжала пальцы.

Почувствовала ногтями собственную ладонь.

— У нас пахнет пылью, картоном и слишком умным котом, который орёт с шести утра.

— Возражаю, — сказал кот.

— И ещё дешёвым пластиком от новых контейнеров, — продолжила Медора. — И чаем, который всегда остывает слишком быстро.

Диск в руках Сорга резко щёлкнул.

Минерва вскинула голову.

— Ещё. Быстро.

Медора посмотрела на стойку и вдруг с ясностью вспомнила, как здесь сидел серый кот в её первое утро. Как смотрел на неё так, будто уже всё про неё понял и не слишком этим впечатлён. Как первая клиентка принесла карту желаний и хотела вернуть уважение. Как из портала сыпались жалобы. Как точка дёргалась, сопротивлялась, держалась, возвращалась.

И вместе с этим пришло настоящее.

Не красивое.

Не высокое.

Настоящее.

— Тут всегда слишком жарко возле сканера, если лампа моргает. На нижней полке справа лежат запасные бланки, которые всё время кончаются не вовремя. У дальнего стеллажа у стены скол на плитке. У меня под кассой лежит жёлтая ручка, которая пишет только из злости. И это моя точка.

Последние три слова она сказала так резко, что сама вздрогнула.

Диск под крюком Сорга треснул.

Не громко.

Но с тем приятным сухим звуком, который издают вещи, когда у них наконец отбирают право портить людям жизнь.

В ту же секунду весь воздух в пункте качнулся.

Тележка содрогнулась.

На миг показалось, что стены действительно сдвигаются. Что угол справа длиннее. Что окно уже. Что портал стоит глубже. Что вывеска над дверью вот-вот сменит букву.

А потом всё прошло.

Резко.

Как судорога.

Как ложь, у которой кончилось дыхание.

Минерва выдернула диск из крепления и швырнула его в приготовленный металлический контейнер. Сорг захлопнул крышку. Контейнер сразу задрожал, но остался закрыт.

Тишина ударила по ушам.

Медора стояла внутри контура, тяжело дыша, и чувствовала, как под ногами пол снова становится просто полом. Не спором. Не выбором. Не чужой геометрией.

Просто своим местом.

Кот первым нарушил молчание.

— Ну наконец-то.

Медора медленно повернула голову.

— Если ты сейчас скажешь что-нибудь умное, я тебя придушу.

— Не скажу. Скажу, что чай остынет.

Это было так по-дурацки, так по-живому и так кстати, что Медора вдруг рассмеялась.

Не от радости.

От перегруза.

От облегчения.

От того, что если не смеяться, придётся либо сесть на пол, либо начать кусать чужие служебные бумаги.

Лионел подошёл ближе.

Он остановился не сразу у контура, а почти рядом с Медорой — ближе, чем требовалось для проверки точки, портала или чужой схемы.

Несколько секунд он смотрел на неё так, будто хотел убедиться не в том, что Малина снова стала собой, а в том, что Медора тоже вернулась на место. Не как открывающая. Не как носитель точки. Просто как человек, который только что удержал на себе слишком много чужого.

— Ты как?

— Жива, — сказала Медора.

— Это не ответ.

— Для сегодняшней смены — почти официальный отчёт.

Лионел хотел усмехнуться, но почему-то не смог. И