году память о войне была еще слишком свежа, раны кровоточили, и болеть за немцев, для советского человека было психологически тяжело.

Игра началась живо. И уже на восьмой минуте Роберто Бонинсенья мощным ударом вколотил мяч в ворота сборной ФРГ. 1:0.

— Случайность! — отмахнулся Георгий Шавлович, потягивая вино. — Сейчас немецкая машина заведется, и всё встанет на свои места.

Но матч превратился в вязкую, изматывающую рубку. Во втором тайме лидер немцев, Франц Беккенбауэр, неудачно упал. Крупный план показал его перекошенное от боли лицо — зафиксировали вывих ключицы.

— Всё, отыгрался фриц, — констатировал Кабан.

— А вот и нет, — тихо сказал я. — У немцев уже сделаны две разрешенные замены. Он останется на поле.

И точно. Через пару минут Беккенбауэр, с примотанной к туловищу эластичным бинтом рукой, героически вернулся на газон. Георгий Шавлович удивленно покосился на меня, но промолчал.

Время таяло. Шла последняя, девяностая минута основного времени. Итальянцы уже готовились праздновать победу.

— Ну что, аналитик? — хмыкнул второй секретарь обкома, похлопывая меня по плечу. — Всё так, как ты задумывал? Макаронники вроде как выиграли?

— Матч не окончен, пока судья не дал свисток, — ледяным тоном отозвался я.

И в этот самый момент, на последних секундах добавленного времени, немец Карл-Хайнц Шнеллингер в отчаянном прыжке замыкает прострел и вколачивает мяч в сетку ворот итальянцев! 1:1!

Зал на экране взорвался. Георгий Шавлович выронил сигарету изо рта. Шуруп схватился за голову.

— Дополнительное время, — констатировал я, откидываясь на спинку дивана. — Приготовьтесь увидеть колоссальную игру! Лучше сбегайте в туалет, чтобы потом не пропустить ни секунды!

Начался овертайм. То, что происходило на поле дальше, действительно не поддавалось никакой логике.

Девяносто четвертая минута. Мяч летит в штрафную Италии. Защитник Фабрицио Полетти совершает чудовищную, детскую ошибку. Мяч от его ноги нелепо отскакивает прямо в собственные ворота! Герд Мюллер, который просто боролся рядом и даже не коснулся мяча, победно вскидывает руки. Судья записывает гол на немца. 2:1 в пользу ФРГ!

— Твою мать… — выдохнул Кабан.

— Спокойно, — процедил я. — Это только начало.

Девяносто восьмая минута. Розыгрыш штрафного. Итальянец Тарчизио Бурньич ловит немцев на грубейшей ошибке в центре штрафной и хладнокровно расстреливает ворота. 2:2!

Проходит еще несколько минут, и Луиджи Рива, поймав кураж, кладет третий мяч в сетку ворот ФРГ. 3:2! Италия снова впереди!

Георгий Шавлович сидел на краю кресла, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники. Его лоб блестел от пота. Он уже не смотрел на меня, он был полностью, без остатка поглощен этой валидольной мясорубкой на экране.

Сто десятая минута. Угловой у ворот Италии. Навес. И вездесущий Герд Мюллер, выпрыгнув выше всех, головой проталкивает мяч в ворота, аккурат мимо застывшего у штанги Джанни Риверы. 3:3!

— Фантастика… — прошептал дядя Давида. — Такого просто не бывает…

— Смотрите внимательно, — я указал пальцем на экран. — Сейчас будет развязка.

Итальянцы разыгрывают мяч с центра поля. Молниеносная, отчаянная атака. Мяч летит в штрафную немцев. И тот самый Джанни Ривера, который секунду назад стал антигероем, пропустив мяч у штанги, в касание, ювелирным ударом отправляет кожаный снаряд в сетку ворот ФРГ!

4:3!!!

Мексиканский стадион сошел с ума. Комментатор надрывал связки. Звучит финальный свисток. Италия выходит в финал Чемпионата мира!!!

В просторной астраханской гостиной повисла абсолютная, звенящая, вакуумная тишина. Было слышно только, как тяжело, со свистом дышит Георгий Шавлович, да как гудит трансформатор в старом телевизоре.

Все медленно, как по команде, синхронно повернули головы в мою сторону.

Я не стал торопиться. Выдержал театральную, мхатовскую паузу. Неспешно запустил руку во внутренний карман пиджака. Достал сложенный вчетверо тетрадный листок. Развернул его, тщательно разгладил сгибы на столе перед вторым секретарем обкома партии.

«4:3 в пользу Италии. Выиграют в дополнительное время».

Чернила на бумаге выглядели как приговор.

Георгий Шавлович посмотрел на листок. Потом перевел взгляд на меня. Смуглая, загорелая кожа партийного босса на глазах приобрела пепельно-серый, почти белый оттенок. Светлана охнула и прижала руки к груди. У Шурупа отвисла челюсть, а Кабан смотрел на меня с таким первобытным, суеверным ужасом, словно у меня за спиной только что выросли черные перепончатые крылья.

Я сложил руки на груди и посмотрел на бледного хозяина дома взглядом полковника, принимающего капитуляцию.

— Ну что, Георгий Шавлович, — негромко, но так, что слова падали, как свинцовые гири, произнес я. — Теперь вы готовы выслушать, как именно мы будем спасать этот город от эпидемии холеры?

В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как в углу надсадно гудит компрессор старого холодильника «ЗиЛ», а за окном, в густой южной ночи, редкий автомобиль шуршит шинами по плавящемуся асфальту. На экране телевизора «Рекорд» футболисты в лазурных и белых майках, вымотанные до предела, падали на мексиканский газон, а здесь, в астраханской квартире, время словно застыло в капле янтаря.

Я не сводил взгляда с Георгия Шавловича. На его широком лбу блестели крупные капли пота, и это был не только следствие духоты. Он смотрел на мой тетрадный листок так, будто там было написано не число забитых голов, а зашифрованный приказ о его собственном расстреле.

Его пухлая рука, еще минуту назад уверенно сжимавшая рог с вином, теперь мелко дрожала, и рубиновые капли «Киндзмараули» медленно стекали по пальцам, пачкая белоснежную скатерть.

— Это… это невозможно, — наконец выдавил он, и голос его прозвучал так, будто он только что проглотил кусок сухого льда. — Ты не мог знать. Никто не мог знать. Четыре-три… В дополнительное время… После того, как немцы сравняли на девяностой… Это же не футбол, это чертовщина какая-то!

Шуруп сидел с открытым ртом, и в его глазах, обычно полных подросткового озорства, сейчас плескался суеверный, почти религиозный ужас. Он смотрел на меня так, словно я только что при нем превратил воду в вино, а потом обратно в керосин.

Кабан, этот глыбообразный детина, перестал жевать свой кусок балыка и замер, боясь пошевелиться. Даже Давид, который обычно относился ко мне с легким скепсисом городского пижона, теперь сжался, словно почувствовал присутствие чего-то очень большого и опасного.

Я медленно протянул руку и забрал листок со стола. Тщательно, уголок к уголку, сложил его и засунул обратно в карман пиджака. Жест был сугубо армейский — так прячут в планшет карту с нанесенными позициями противника.

— Послушайте меня сейчас очень внимательно, — заговорил я, и мой голос, лишенный всяких эмоций, ударил по их